ну ваха и продолжает под тахикардийный перестук сердца в самом горле:

— бр-рутальный? — с синонимами туго, вахит их бережёт на случай неловких пятидесятиоттеночных шуточек про члены и письки. он комплименты-то обычно отвешивает только когда нужно уломать на секс любыми доступными способами. а тут и уламывать, вроде как, уже поздновато. всё сделали, да почти всё попробовали в рамках обычной родительской ялтинской спальни — не туалет в клубе и не акробатический трюк на парапете многоэтажки. по-хорошему, должны бы уже разойтись по своим делам [ и было бы супер круто показаться папе на глаза хотя б сегодня, ] да что-то всё никак не расходятся. ваха взглядом стелит дорожку по ушам /для конча/, по скулам /вострым и опасным/, по заразительно улыбчивой линии губ. и голос [ почти ровный ]. выдох — в омут с головой: — ты красивый. очень.

сердце может биться из горла прямо в гланды. так нагляднее и гораздо красноречивее [ его можно в поцелуе лизнуть языком — такое фу — оставить свой отпечаток ]. точные и ненужные слова всегда значат меньше настоящих реакций тела-предателя. от неловких слов хочется завернуться в одеяло и долго хлестать себя по щекам до краснеющих жгучих следов. и, может, впервые поцелуи приятнее и важнее секса. и, может, их хочется повторять снова и снова, сегодня и завтра, и, может, через неделю. даже если обычно никаких "завтра" вахит никому никогда не обещает.

— шар-ришь, — взгляд красноречиво стреляет вниз, туда, где ночью стояло очень даже комплиментарно. стояк ведь тоже искреннее всех этих красивых слов и признаний. в сексе всё честно: да-да, нет-нет. "я тебя хочу" — проверяемая на практике теория. "ты мне нравишься" — лапша на уши всё для тех же целей. /интересно, егор чувствует учащённое сердцебиение вахита?/ — вр-роде.

[ очень даже странно. ]

странного в этом утре уже и так выше крыши, но ваха отмахивается, предпочитая жить и сейчас. а времени обдумать свои реакции на чужие улыбки и смех ещё будет целый вагон /если вахит не перебьёт мысли чем-нибудь кислотным/. а думать, когда руки исследуют егоров прес, — вообще последнее [ преступное! ] дело.

— от кого? — не очень-то важно — важно, что можно продолжать исследовать все эти заломы и мимические микро следы эмоций. живые и мягкие, сонные и ленивые, но такие готовые отзываться любым вахиным глупостям. нестерпимо сильно хочется провести скользкую липкую дорожку языком, облизать и вплавить в себя, чтобы запомнилось нормальностью, неспешностью. что можно не забыть сразу, как выйдешь из комнаты, догнавшись по дороге к следующей тусовке таблеткой, обязательно запитой беленькой или столичной. они пока и не расходятся. и так хочется отложить этот момент на долгое "потом". егор шутит, и шутка расходится кругами и солёными волнами тепла от рук до сердца. — а я-то думаю, откуда ты такой качок.

с очень залипательными мышцами.
почти антистресс для пальцев.
с обратным эффектом, колющим кончики в прохладе чужой ванной комнаты.

смешок на кончике языка — кислинка из детства. кисло-сладко щиплет, и так хочется зажмурить глаза. и ваха жмурится губам, "удивительному", отпечатку касаний на своём теле. и тянет ближе к себе, чтобы можно было втесниться в эту маленькую капсулу на одного. хренова экономия. где душ будет литься клацающим счётчиком [ диман точно когда-нибудь перестанет пускать вахита на порог ] ещё добрых четверть часа на всё про всё. благо оба с лысыми макушками.

[ во всяком случае, ваха верит в этого спринтера. и в себя тоже. ]

— мда-а, никакой р-романтики, — щипает сердце, и вахит самоагрессирует ментальными тумаками по собственной башке. не придумывай то, чего нет, мальчик-развлечение. тебя пользуют и забывают как презик в мусорном ведре, так что получай удовольствие, пока может. и, может, под утреннее пиво волшебство утра рассеется мерцающей блестящей дымкой. в губы врезается жадная нужда запомнить реальность сегодняшней встречи /и, может, при следующем сексе вахит будет закрывать глаза и представлять егора/. язык влизывает вахита в рот егора. пусть тоже запомнит хоть на один день. мягкая магия, прерванная на дела насущные. чуточку приятно знать, что они подаряет сегодня новый опыт. /не встреча, а сплошной, блять, новый опыт./ — в магазе, что ли?

кабинка, примерочная — один хуй, а вахита сегодня интересует немного другой. и он исследует, ведёт пальцами сперва на пробу, вылизывает кончиками, прежде чем обхватить.

— а, у тебя всё стр-рого по плану? — в вахином плане хмыкнуть в губы и влизаться в них заново [ ей-богу, оба уйдут с синяками ], и в этом они оба согласуют утреннюю /у/раз/влекательную программу. смешки — нервное? — чередуются с поцелуями корректирующей лентой к чужому пожеланию:  — во р-рту ещё не был. тоже хочешь или оставим на потом?

но приятно, что егор достаточно заинтересован в повторении. а от тона, каким это желание было высказано, вахиту самому хочется заскулить глупой псиной. и зубами цапануть у шеи, всосать в себя кожу, егора, пот с кожи, воду с плеч — вобрать в себя на память. и, может, вспомнить уже этим вечером, будучи самому в ладони своей.

— не извиняю, испр-равляй, — на этот раз смеяться получается смазано и мокро. руки на пробу чуть дёргаются, и да, вахиту нравится, что егоровы ладони жмут его запястья достаточно решительно [ вахиту вообще дохуя сегодня нравится — за что ему такое счастье? ]. ваха отрицательно мычит и слегка качает бёдрами навстречу егоровым хотелкам, всё никак не претворяемым в жизнь, и шумно вбирает лёгкими воздух. шутки кончаются, когда вахит позорно выстанывает: — почему тепер-рь я в твоей ладони?

где обещанный член в вахите, наёбщик?

хотя грех жаловаться — он толкается в эту самую ладонь, не съезжая по стенке только благодаря прочной хватке и подставленному бедру: раскрытый, готовый, ждущий, жалко /просящий/ требующий на выдохе:

— ну-у-у, так давай уже, /комментарии видимо тоже профессиональные, как вахины стоны./ — нетерпеливая просьба — тонкий приказ — вахе хочется выдрать руку из хватки и направить егора в себя: давай поможем егору-следопыту найти путь в жопу. по вахиту рассыпается тысяча капель, по краю уха — рваный воздух из чужих лёгких. вахит — по душевой кабинке стоном, когда наконец-то их желания синхронизируются и выливаются в действие вместе со стором вахита. ладонь упирается в стенку, несмотря на захват, и ваха не позволяет растекаться медленным темпом — нежности для кроватей и странного секса с последующим знакомством.

за плечом чужие губы маячат красной тряпкой — поцелуй, поцелуй, поцелуй, и ваха тянется стонами, выдохами, чтобы своим дыханием вмешаться в чужое, в ярко-алый коктейль. и не может ответить на вопрос, что ему сегодня нравится больше: когда в него входит член, или когда его собственный язык входит в егоров рот.

или всё вместе.

до разъезжающихся в стороны ног, будто чужая коленка всё так же подталкивает раскрыться ещё больше. и вахит раскрывается, когда всё внутри зудит трением кожи о кожу, тем, как правильно очередной толчок выбивает сбившийся стон наружу, тем, как ваха чуть дёргает рукой, неосознанной попыткой придвинуться ближе, чтобы прижаться спиной к груди егора. а пока только выгибается в пояснице. с губ рвётся не то стон, не то новый смешок:

— ладонь можешь вернуть.

а когда высвобождает запястье, тянется, чтобы притянуть к себе за затылок.

[ и даже колёс не нужно. ]

— костя, давай я в командировку съезжу, — хоть куда-нибудь, — с московскими чё-то порешать надо было, не?

вахиту почему-то казалось, он переживёт. пацаны, вообще, многое переживали на этих улицах криминальной казани, сначала в междворовых войнах, потом — между местными /и не очень/ опг. получить в нос за зихер или прогул сборов. позорно постоять на коленях и отряхнуть древние поношенные спортивки, заткнув рты тем, кому рот жмёт язык держать за зубами. даже поторчать с саввой, связанным и до усрачки боящимся выросшей и возмужавшей тупой скорлупы войцеха. работу с наркотой, которая ещё в восьмидесятых была тем ещё западлом, а теперь в каждом падике по нарику — косые от хмурого и гниющие язвами у прожжёных вен. ему казалось, что спустя год, два, но тело перестанет напрягаться в присутствии валеры, ждать, что сильным телом снова со спины пригвоздит к ближайшей поверхности. и снова будет больно. и снова будет страшно. и он снова не сможет ничего сделать. расслабляться получалось с переменным успехом. обнимать ночью, пока дитё сопит десятым сном в старой детской за стенкой; целовать перед уходом на работу; отдаваться так, будто не было того первого опыта.

это не получалось практически никогда.

в последнее время ссор становилось так много, что вахиту хотелось исчезнуть. пропадать на работе вечно не получалось — совесть не позволяла оставлять этих двух детей наедине. кто-то же должен был следить за порядком в доме. с этими двумя можно было остаться вовсе без бабкиной квартиры. а съезжать обратно к маме зима как-то не планировал: двадцатилетний лоб, пора заниматься собой. и ещё двумя.

когда он успел превратиться в мамку?

гораздо раньше, чем понял, примерзая жопой к полу войцеховской базы, что больше ссыт оставить лампу без своей опеки, чем свою жизнь. возможно, даже больше, чем повторения подвалового вечера, только с толпой чужих пацанов.

слушая кассету комбинации, не понимая, какого хрена он вообще слушает эту сраную кассету комбинации, вахит не понимал, почему у него не получается, а у айгуль — да. она ведь пережила то же самое. она ведь тоже растеряла веру в людей. она тоже смотрела волком из белопалатовой тоски. а вахит жадно глотал битую [ но такое живую ] попытку оттолкнуть их с маратом. она позволила марату снова появиться в своей жизни. вахит — валере. слагаемые одни и те же. сумма только разная. может, она просто ждала от колика чего-то такого. может, зима никогда не ждал удара исподтишка от своего друга. может, может, может.

может, на улице никакой дружбы никогда не было.

на улице были трубы. и летний жаркий день. и голубые глаза, смотрящие тем больничным волком. было желание вытащить на улицу, дать продышаться полной грудью вне сочувствующих взглядов, вне удерживающих от опасности рук — будка с поводком собачьим. и такой же жизнью. в жару страшно хотелось купить мороженое. вахит не стал. позже он обязательно накупит айгуль мешок конфет и бутылку лимонада. может, не этим летом. может, пожалеет о своём решении, когда вместо айгуль на пороге квартиры его встретит ментовка.

иногда нужно просто вовремя заявиться в жизнь человека, чтобы ему стало лучше.

может, стоит предложить ему концерт комбинации, кассета с музыкой которых с какой-то неприличной частотой передавалась между ним и айгуль из рук в руки. валерка смотрел искоса, недовольно сжимая челюсть каждый раз, как кусок пластика со знакомым вкладышем внутри появлялся около проигрывателя. зима соглашался на предложение, проигрывая в голове очередную недавнюю ссору с турбо — одну из бесконечной череды других ссор — и примеряя дату на выбитую у кащея командировку. про концерт валере с альбертом он ничего не сказал. только про работу.

может, на улицы и правда никакой дружбы никогда не было. только сидя в плацкартном вагоне бок о бок с айгуль по пути в москву, вахит совсем не зажимался. рядом с ней было спокойно. не как с лампой, к которому вахит больше не мог относиться как к скорлупе. альберт был вместо младшего брата. айгуль... айгуль была

другом.

тем, которым валера не смог снова стать по сей день. только ближе. чище. а ещё вахит точно знал, что айгуль с ним плохо никогда не поступит. и знал, что тоже ни при каких обстоятельствах этого не сделает. даже наедине в одной /подвал дохнул сыростью/ старенькой квартирки, сдаваемой дочкой недавно умершей старушки. ваха долго смотрел в кукушкино тикающее гнездо.

— бля, стырить по старой памяти, что ли, — валерке подарить. он тоже ку-ку. — чё, хватаем и бежим?

вахит последние несколько лет почти не замечает мира вокруг. туннельным зрением подмечает всё, что хотя бы намекает на опасность, а вот хорошее меркнет, выцветает в сепию. его мир состоит из альберта, валеры и работы. из айгуль и кащея. из иринсергеевны. из юлькиной непоседливости. а что там за пределами маленького мира его мало волнует. да и в мир он возвращается только этой весной, когда понимает, что сидение в четырёх стенах не будет спасать вечно.

бей первым.
[ урок всплыл в памяти, когда вахита швырнули с улицы в машину и увезли в неизвестном направлении. ]

вахит согласно мычит и подставляет локоть по-джентельменски — айгуль как-то сочетала в себе девушку казанского группировщика [ хоть и бывшего ] и скрипачку [ хоть и бывшую ]. на ресницы падают снежинки, и воздух пахнет холодом на сломе осени и первого зимнего месяца. "белый, белый, белый вечер; белый, белый, белый снег," — вахит тихонько подпевает девичьим многоголосьем. про себя, конечно. и ловит снежные хлопья на язык, мягко толкая айгуль в сторону и смеясь гололёду под ногами.

— давай теперь черкизон излазим, — альбертовы щиколотки, с каждой неделей выглядывающие всё комичней из штанин, всплывают в памяти пунктом в списке покупок. зима всегда был практичным — кто-нибудь ждёт от него гостинцы-магнитики? [ ну, может, наклейки, чё там дети вместо марок коллекционируют? ]

если до концерта вахит ещё кое-как делает вид, будто гёрлз-бэнд — всего лишь его поддержка интересов айгуль, то после — вываливается на улицу с горящими глазами, щеками и душой. смотрит на такую же раскрасневшуюся, счастливую подругу, и знает, что они оба сегодня хотят валять дурака и не помнить о ранах /не думать о смерти/, пока всё до предела,
искренне.

вахит тоже отзванивается домой. с тайным желанием, чтобы по ту сторону связи оказался альберт, [ пусть и выдыхает тёпло-горькое: "привет валере передай" ]. он скучает. но так хочется, чтобы эта поездка длилась чуть-чуть подольше.

— мне нужно отъехать. ты не жди. не знаю, во сколько вернусь.

надо возвращаться.

ему надо вернуться.

айгуль ждёт.

этикетка водки стоит перед глазами.
обледенелые пальцы впиваются в её стекло.

дворники тикают.

тик-тик.

туда-сюда.

тик. тик. тик. тик.

ручка дверцы хрустко щёлкает, потом —
подъездная дверь.

бух.

ступенька. ступенька.
ступенька. ступенька.

ключ не с первого раза влезает в замочную скважину.

вдох. выдох.

громче всех звуков.

вдох. выдох.

поворот.

поворот.

щёлк.

запах шампуня айгуль за одну короткую поездку впивается в обои. знакомо, обманчиво успокаивающе. вахит захлопывает дверь, и сердце ухает в живот. мальчишеский всхлип эхом летит с последним подъездным сквозняком. куртка марата кажется серой на фоне потерянной синевы на обескровлено-бледном лице. стон застревает в глотке, куда льётся солёный непрекращающийся поток, и колени чувствуют, как встречаются после с бетонным полом /бам/ бутылка звонко остаётся на тумбочке, отсекающая голос айгуль.

голос не складывается в слова, не прорывается через вдох выдох вдох выдох вдох выдох /почему он слышит своё дыхание? почему он не слышит мир?/

от отшатывается от мелькания перед глазами, и только с очередным вдохом добирает всё сказанное айгуль, наконец, осознавая, что он в московской снятой квартире. что перед ним та самая айгуль, с которой ему безопаснее, чем с кем-либо ещё в этом мире. единственный человек, который не просто понимает, что произошло с ним в восемьдесят девятом, но пережившая то же, что и он.

она могла бы понять.

тошнота мешается с желанием разрыдаться как в детстве, когда он неудачно слетел с велосипеда, а мама обрабатывала коленки зелёнкой и гладила по тогда ещё не состриженным волосам. когда знаешь, что можешь быть слабым. когда можешь рассказать. но зима стискивает зубы и молчит. и молчит. и молчит. стягивает с себя пропитанную страхом мальчика куртку, хочет стянуть с себя давнюю просьбу о прощении, свой страх, своё разочарование в том, что когда-то казалось "навсегда" и закончилось из-за одного сраного вечера.

куртка кажется такой тяжёлой, когда вахит оставляет её на вешалке.

— всё нормально, — всё не нормально, когда голос трещит и ломается, и пальцы дрожат, и дрожит угасающее чувство обретённой безопасности. водка возвращается в ладонь, сжатая за горлышко /будущая розочка, лучше всякого ножа в кармане/. — задержался про...

чавкает под ногами пол, и ботинки топчут кашу по прихожей. точно. их надо снять. мыском за пятку. мыском за пятку. носок такой холодный. и мокрый. и

— я вытру, — обещает вахит ботинкам и не глядя тянет бутылку вперёд. — айгуль, унеси, на кухню, ладно?

ванная мерцает кафельно и резко, вахит морщит нос из-за пахучей тряпки. и долго вытирает пол. достаточно долго, чтобы соединить происходящее с органами чувств в полноценную картинку, от которой пержит и жмётся горло.

он не может так больше. просто не может.

— выпей со мной? — просьба в кухню входит быстрее вахита, и он кивает в сторону водки. зима не собирается напаивать подругу и верит, будто приглядит за ней, а не рассыпится в пыль после того, как откроет рот. он не собирался поднимать эту тему в разговораз с айгуль. но у всего есть предел.

слишком много пределов для одного года.

за столом, со старческими рюмками, пережившими российскую империю, худо-бедно нарезанными бутербродами и первым выдохом перед горячим глотком, звучат слова. желудок сжимается в тугой жгут, пока по столу раскладывается сегодняшняя едва не сбывшаяся трагедия.

— на моих глазах чуть не изнасиловали мальчика.

и вместе с ней талым пломбиром, подваловой сыростью, зелёной ладой и не_дружеским дыханием за спиной, втекают в маленькую кухоньку рваные сцены сегодняшней истории. к её концу, к берёзкам, к отделу милиции, вахит не может смотреть на айгуль.

боится, что сломал.
боится, что сломается.

— теперь да, — ли не верит, что говорит это вслух, потому что до этого спортивный костюм его не смущал ни на тренировках, ни дома, ни на улице, ни на тренере гае. но, кажется, у неджи такая суперспособность, заставлять ли испытывать чувства, помимо счастья и желания переодеть в зелёные тягучие трико весь мир, к спандексу. но рока ли никогда не страшили трудности, и потому он готов к тренировке на стойкость. о которой не узнает никто, кроме неджи [ и то, как впервые быстро сдался ли — тоже ]. он даже стойко переживает любой точный хьюговский ответ, ставящий в тупик: ли, конечно, знал, что вряд ли его будет ждать лёгкая прогулка по тц с приятной покупкой для мальчика-который-очень-нравится, но домогательств в магазине точно не ждал. в общественном месте! находящемся за шторкой, куда тычет пальцем ли. — вдвоём! а там люди, которые могут подумать что-нибудь не то.

у него чуть на месте не случается сердечный приступ, когда перед глазами встаёт кадр с решившим закупиться спорт товарами тренером. какая стыдоба, какой позор. но то гай-сенсей, оставшийся в центре. а здесь, перед ли, стоит неджи хьюга, и они пришли сюда вместе, и неджи наконец-то согласился [ и так ему идёт трико, что любо-дорого смотреть ], что ли так и не берётся за эту спасительную шторку. возможно, из страха, что по его внешнему виду кассир поймёт, какого рода разговоры велись в этой кабинке.

у рока ли лицо с субтитрами.

— не продолжай, пожалуйста, — духота кабинки становится невыносимой. ли и счастлив бы не знать все эти глупые подкаты, раньше вызывавшие только недовольство и осуждение — девушки достойны большего! — но он же не в бункере живёт. быть объектом чьих-либо позывов во внезапный флирт ли не то, чтобы не рассчитывал, он вообще никогда бы не подумал, что может попасть в такую ситуацию. несколько лет буллинга в японии из-за своей национальности, смешков из-за внешности и поведения, и рок ли перестал верить, что ему перепадёт хоть одно свидание с девушкой. не то, что похабные шуточки от самого неджи хьюги [ хотя будь на его месте сакура, ли тоже не обрадовался бы ]. а ли много способен простить неджи, даже вскипающее малиново-красным лицо и судорожно бьющееся о грудную клетку сердце.

его почти тошнит от волнения,
но вряд ли неджи понравится,
если прямо в этой кабинке произойдёт казус.

— а я там был? — голос почти неслышный, потому что ситуация располагает к разного рода эротическим темам, а ли на такие темы разговаривает с трудом. но как не спросить, если юность внутри пламенно горит от любого подтверждения, что всё это сближение вполне реально, а не плод фантазий ли времён его уходов от реальности? он осторожно нащупывает глубину их отношений, так же осторожно касается своих собственных границ, которые оказываются вовсе не такими уж маленькими. да, трещат по швам, но вот они здесь. и на неджи трико. и трико ему идёт, но почему-то смотрится правильно неправильным. ли кажется неприличной мысль, что кто-то ещё увидит неджи в этом кричащем зелёном спандекса, который облегает всё, что можно. и что нельзя — тоже. после некоторых слов хочется, чтобы ворот облегал рот неджи, и року ли приходится напрячь силу воли, чтобы не дёрнуть его наверх. во избежание собственного сердечного приступа или хотя бы передышки от таких словесных нападок.

— и не собирался покупать? — всё-таки ли расстраивается. он так хотел, чтобы неджи понравился костюм, чтобы это было их парными трико. они могли бы приходить на тренировки вместе, во всём зелёном, тягать штанги, делать растяжки, вставать на беговую дорожку, а после душа — кафе [ свидание и белковые деликатесы для набора мышц! ] или, может, даже кино... но, наверное, последнее, что волнует неджи — романтические представления рока ли об отношениях. — надеялся разделить с тобой любовь к костюму.

пока получается делить разве что тесное пространство кабинки.
[indent][indent][ а тема любви у них раскрывается другими способами. ]

если бы у ли не колотилось сердце о рёбра, если бы его щёки с ушами не горели так, что скоро конденсатом чёлку приклеит ко лбу; если бы не теснота их маленького укрытия, если бы не зелёный спандекс, так отчётливо вырисовывающий все чужие рельефы и особенности тела; если бы не назойливое желание неджи довести рока ли до полной капитуляции перед всем тем, что он старательно давил в себе как непристойные желания.

да если бы, да если бы.

но ли оказывается здесь и сейчас, и он ныряет в поцелуй, будто там-то наконец-то найдётся спасение от всей той бури эмоций, которой шпарит и плавит изнутри. ли где-то глубоко внутри себя называет это тренировкой стеллса [ не шуметь так сложно ], но знает, что это всего лишь попытка самооправдания. и встречаясь губами с губами неджи, ли ползёт от натянутой ткани ладонью по шее назад, чтобы провести пальцами по позвонкам и слегка надавить — навстречу. рок ли тянет носом запах спандекса и тела, и шампуня с мягких волос, и доводит напором до зеркала, в которое так тяжело смотреться [ но это такая хорошая опора. ]

— неджи, пожалуйста, давай только... тихо, — чтобы ли потом смог возвращаться в этот магазин зная, что у кассиров не будет разочарованных или ехидных лиц. и штрафа, хорошо бы, пусть у них тоже не будет.

ну и что в голове этой напротив происходит? вот зачем написывать сутками после разового секса? чтобы что? чтобы при встрече стоят ьс недовольным видом, будто егору тут насрано под носом; смотреть на ваху так, будто вахит специально его позвал в ткнуть носом в это говно. печёт виски недовольное егорово лицо: что такое неизведанное скрыто в этом глубокомысленном "м"? такое очевидное другим — такое непонятное вахе. где снова сделал что-то не так? почему так совпало с тысячью папиными "м". [ и в каждом полутоне отцовских интонаций одна и та же скрытая претензия, понимание, что убивать родителей равно подписывать себе приговор на вечное чувство вины ]. не понятно, что снова не так. понятно, что ваха по определению не способен сделать ничего нормально, даже просто потрахаться /но раньше ведь получалось./ кажется, это не поправить уже ни осознаниями, ни тем рехабом /жаль иру/. вахиту всегда было жаль, только "прости" почему-то никогда не работали.

/жаль, что он был одним из винтиков системы, сломавшей несколько поколений./

конечно, наркота съедает мозги, ваха даже не сомневается, что где-то есть лёгкий ответ на загадку, чем там егорик так недоволен. пока не разжуют — он не допетрит. но егор не разжёвывает. он давит любые вахины приходы своим. лоб и виски тянет напряжением, а загадка так и не решается.

//— слышьте, давайте мелкого возьмём?.. да забейте... да поржём, и всё... ничё не будет...

в рюкзаке пятёрка. в душе надежда, что папа похвалит. /ну конечно, не похвалит, вахит, ты глупый что ли? убийц не хвалят, и под ёлку им подарки не кладут, и на день рождения не треплют по вихрастой макушке мягкие женские /мама, мама, мама/ мамины руки, и отцовские плечи не держат крепко нескладное детское тело, чтобы ребёнок обязательно дотянулся до солнца./ вахит знает, что от него снова отмахнутся. но, может, на этот раз...

он знает этих /суперов/ старшаков, вечно ошивавшихся у киоска, где он покупает ручки по четырнадцать всех кислотных цветов, с запахом пластика и кисло-сладким ароматизатором [ всегда хотелось лизнуть, как горку зимой, прилипнуть намертво к химозному вкусу ]. старшаки смеются в банки пива, целуются с сигаретными фильтрами, они не носят домой в ранцах пятёрки и четвёрки как валюту за родительскую любовь. они курят /в коробке/ за школой, они проходят мимо открытых дверей класса, когда остаётся высидеть на уроке последние пятнадцать минут. пятиклашка вахит косится в проём, в этот совершенно чужой мир. как оно там всё?

папа говорит: не мешай. папа говорит: не мешайся.
и вахит не мешается под ногами, собирая сменку в обувную сумку.

— эй, пошли с нами?

раскосыми фиолетовыми глазами смотрит на него старшеклассница. помада на зубе, улыбка ласковая /будущие мамы улыбаются  так? вахитова мама улыбалась  т а к?/. вахит смотрит на неё широкоглазым вопросом: можно, можно, можно? и кивает. нерешительно. /игнорируя ухмылки на фоне зазывающей девушки./ пятёрка щиплет лопатки сквозь спинку рюкзака и тянет лямками к земле плечи: зачем продолжать верить в чудо, если оно год за годом так и не наступает? /чудес на всех не хватит, и убийцы стоят в конце очереди./

волнительно и неуютно быть простым наблюдателем из угла затемнённой комнаты. обычной, ещё ссср-овской, с налётом старины. покрытой белёсым дымом и впитанным в обои запахом дешёвого пива.

— да не давай ему, /скряба/ серёж, блять, ну серё-ёжа-а! — на фоне обглоданных заусенцев свёрнутая полуистлевшая бумажка выглядит мусором, на пару с почти пустой бутылкой в другой руке. /вахит здесь тоже прилипшая к подошве жвачка или случайно зацепившийся репейник./ вахит глаза скашивает, смотрит на свёрнутый кончик, смотрит, как пацан отмахивается бутылкой от ноюще-ласковой старшеклассницы. сладкий дым бьёт в горло ещё до того, как парень пихает косяк между детских губ.

— вдыхай.

и он вдыхает.

да какой вообще смысл во всех этих пятёрках, когда ему так спокойно, так размеренно, так смешно? может, вот он, мир, которого вахиту так не хватало дома? может, он в смехе /с/ /гоготе над/ старшеклассников, когда закашливаешься и горло саднит щекотными смешинками? может, он в предложении запить шершавость чем-то пенящимся и отвратительным на вкус? может, он в том глухом притуплении, когда пятёрку эту несчастную папе вообще не показываешь.

да какой вообще смысл.//

— ну да. наркоман. это ж не секрет, вроде, — ну неужели полувменозное пьяное предложение перепихнуться под утро у кого-то на хате было похоже на трезвый поступок? нанюхавшийся спидов, с алкоголем в крови, готовый хоть в толчке отсосать — реклама была открытой и прямой как штанга-индастриал в ухе. и снова разгадки никакой. стыд трепещет в груди противно и жарко. несчастно и тихо просится наружу признание: — я не понимаю.

похуизм тает под давлением.

липкость презрения касается щёк и голых коленок, ладоней, ползёт под бельё. вахит пятилеткой стоит под тяжёлым разочарованным взглядом, знакомым с детства. знакомым с первой попытки понять, почему папу раздражают разбитые /голые/ коленки, когда другие отцы бросаются к своим детям, подхватывая у земли ещё до того, как кожу съест асфальтовая наждачка. можно в этой жизни вообще сделать хоть что-то /кроме пирсы и секса без обязательств/ даже секс уже не работает/, чтобы не вызвать презрения?

поведение.

вот словечко-то, а? поведение — это оценка в дневнике за младшие классы: пятёрка, пятёрка, пятёрка. папа хмурит брови, и вахит спешно убирает красные мусорные крошки оценок с края стола. ни один учитель не донесёт, какой прилежный мальчик вахит /перед учителями вахит будет отчитываться, почему папа НЕ прилежно не приходит на родительские собрания./ поведение.

ни мотнуть головой, ни плечами дёрнуть /ну точно торч со стороны/ — ничего не помогает избавиться от знакомого с детства холодка под кожей. хорошее поведение ни черта не значит. а вахит такими величинами давно не мыслит и ничего не обезаает. [ он орёт поступками: не ждите от меня ничего хорошего. ]

— воу. — вахит тормозит резко, секундно, рвано в коротком ступоре, но быстро нагоняет егора. чудила. а что нужно было делать после секса? — так мы же закончили.

егорик этот будто с другой планеты [ будто в разный плейлистах ] на землю спустился. со своими какими-то мудрёными умозаключениями, к которым вахит должен приходить как к чему-то очевидному. ваха не приходит. не получается. он ведь не сделал ничего нового, не выдумал какой-то особый уход под утро [ в конце концов, это даже не худший /просто паршивый/ секс в его жизни ]. не предлагал снова встретиться ради ещё одного захода. недовольством егора режет живот, почти как утренним похмельем перед встречей рта с толчком /вот бы не занырнуть/. ваху чуть тут же и не выташнивает под ноги егору, когда лицо печёт от попыток понять, что егор хочет от него вообще. [ иногда горло перехватывает стыдом: он добровольно выбрал растворить химией свои мозги /хорошиста/ ]. вгор сыпет, сыпет претензии, взятые вообще хрен пойми откуда.

ведь никто и никогда не ждёт от вахита какого-то "завтра" после /одно/разового секса. а егорик вот как будто ждёт, что вахит должен поступить как-то по-особенному.

[ как будто егорик особенный. ]

— ты чё несёшь вообще? — нет, правда. может, егор посчитал, что "давалка" теперь по щелчку пальцев должна бежать к нему трахаться, когда приспичит? с первого сообщения в чате? но у вахи тоже есть жизнь помимо... всего этого. /ой, нет, нету./ — я искал где пожить, мне как-то не до переписок нон-стопом было.

почему он вообще отчитывается?..

— но ты же не лох и не бегаешь, — что и кому рассказывать — неизвестно. если б бегал, то наверное поискал бы по впискам, а не закидывал сообщениями, как будто вахит должен обязательно двадцать четыре на семь быть на связи с человеком, имя которого узнал не в постели, а по переписке. да столкнулись бы на другой вписке снова. или у димана бы спросил про вахита — они ж у него на хате, вроде, потрахались. окей, вдох, выдох, понять, что надо, дать. и всё. ваха не будда, но выдавливает из себя спокойствие через мыльную пену: — я тебе отвечал. потом у меня были проблемы, ты не лох.

розовым туманом стелются у ног остатки надежды, что сейчас всё сложится в правильное уравнение.
/как жаль, что вахит тарзиманов давным-давно не хорошист, и ничего у него не складывается./

— я не специально. не злись.