— ты сейчас идёшь вон в то здание, там милиция. рассказываешь, что случилось, про меня ни слова, понял? — ребёнок — сплошные глаза на остреньком лице — кивает головой и вытекает из машины. медлит на выходе и, прежде, чем захлопнуть дверь, давит из себя тихое: — спасибо, дядя. "дядя". дядей вахит себя сейчас чувствует меньше всего. такой же маленький напуганный мальчишка в теле взрослого мужчины, оказавшийся совсем не готовым к такому повороту событий. хлопком дверцы его едва не подкидывает на месте, и каждая мышца, кажется, на секунду напрягается. как будто ещё ничего не закончилось. как будто вахит всё ещё там, в том [ подвале ] полуразрушенном доме на окраине участков. до встречи он так и не доезжает, и ему ещё придётся потом объясняться с партнёрами, — и перед кащеем отчитываться — почему всё к херам сорвалось. а он очень не хочет это объяснять. потому что как бы ни притупились скребущие воспоминания, они никуда не пропали. больше нет всепоглощающего страха быть разоблачённым, он становится тусклым, но прилаживается к коже получше любой клички. всегда где-то рядом. просто незримо. зима [ пидор ] теперь кащеевский подчинённый [ жертва изнасилования, смолчавшая, нихуя не пережившая — айгуль оказывается гораздо сильнее, но ведь девочка — понятно, случается, хотя лучше бы не было так ], он держит лицо не только своё, но и кащеевского бизнеса. а как объяснять будет? он сам не понимает, что происходит с ним, когда вахит вдруг останавливает взятую машину, вслепую ставит ручник и едва не выпадает из салона в блестящий в свете фонаря снег. вдыхает глубоко запах страха [ разве у страха есть запах? ] и смотрит в бездны окон и дверей старого расшатанного домика, явно находящегося в упадке и без хозяина. его влечёт внутрь, и зима движется на автомате, переставляя ноги так, будто кто-то его ведёт за поводок туда, в здание, где остро по-животному пасёт ужасом. он открывает дверь вовремя, чтобы на него впялились два огромных глаза с застывшей дырой рта, не исторгшего крик. и два других, мелких, хищных, безумных. рука в детских штанах отключает ваху от реальности. он на загривке ощущает тяжёлое сорванное дыхание, в него призрачно льются знакомым тоном извинения, и вахита срывает в тьму. он видит удирающего по снегу мужика, бородатого, одетого в какую-то рвань, тот мчит в лес, будто там его спасение, а вахита словно наливает какой-то безумной силой, и он бежит хищником, зверем, учуявшим обед. рука нащупывает нож в кармане, который удачно можно воткнуть на-ко-нец-то не в себя [ как ругается турбо, как он, блять, ругается ], в этого сукиного сына. мужик петляет между деревьев, пытается оторваться, сбить со следа, но зима видит всё обрывками в усиленной резкости. он же зима. сейчас его время. мужику не сбежать. [indent]  [indent]    и [indent][indent]вдруг всё обрывается. мгновением вдоха, поворотом за берёзку, ваха впивается пальцами в ствол дерева, чтобы не занесло на повороте, и резким вдохом приходит в себя. и впереди ни одной живой души, и никаких признаков присутствия рядом хоть кого-то. только следы на снегу, резко оборвавшиеся. и внутри, словно кто-то щёлкнул выключателем, — штиль. вахит осторожно отворяет дверь одной из комнат, где мальчишка заливается слезами, наверное, даже не понявший, что с ним едва не произошло. — всё в порядке, мы здесь одни. давай уедем? в москву обратно. ваха не подходит. стоит, пялится от двери на диван продавленный, на мальчонку сжавшегося. тот смотрит-смотрит, так долго, что зиму успевает захлестнуть давно не испытанным страхом мгновения, когда первым толчком из него рвётся спазмом любая вера, что всё ещё поправимо. нихуя не поправимо больше. у него. а у мальчика — обошлось. и мальчик кивает, сползая с дивана, так и не переживший то, после чего окончательно не собраться никогда.

— костя, давай я в командировку съезжу, — хоть куда-нибудь, — с московскими чё-то порешать надо было, не?

вахиту почему-то казалось, он переживёт. пацаны, вообще, многое переживали на этих улицах криминальной казани, сначала в междворовых войнах, потом — между местными _{и не очень} опг. получить в нос за зихер или прогул сборов. позорно постоять на коленях и отряхнуть древние поношенные спортивки, заткнув рты тем, кому рот жмёт язык держать за зубами. даже поторчать с саввой, будучи связанным и до усрачки боящимся выросшей и возмужавшей тупой скорлупы войцеха. работу с наркотой, которая ещё в восьмидесятых была тем ещё западлом, а теперь в каждом падике да по нарику — косые от хмурого и гниющие язвами у прожжённых вен. ему казалось, что спустя год, два, но тело перестанет напрягаться в присутствии валеры, ждать, что сильным телом снова со спины пригвоздит к ближайшей поверхности. и снова будет больно. и снова будет страшно. и он снова не сможет ничего сделать. расслабляться получалось с переменным успехом. обнимать ночью, пока дитё сопит десятым сном в старой детской за стенкой; целовать перед уходом на работу; отдаваться так, будто не было того первого опыта.

это не получалось практически никогда.

в последнее время ссор становилось так много, что вахиту хотелось исчезнуть. пропадать на работе вечно не получалось — совесть не позволяла оставлять этих двух детей наедине. кто-то же должен был следить за порядком в доме. с валерой и альбертом можно было остаться вовсе без бабкиной квартиры. а съезжать обратно к маме зима как-то не планировал: двадцатилетний лоб, пора заниматься собой. и ещё двумя.

когда он успел превратиться в мамку?

гораздо раньше, чем понял, примерзая жопой к полу войцеховской базы, что больше ссыт оставить лампу без своей опеки, чем за свою жизнь. возможно, даже больше, чем повторения подвалового вечера, только с толпой чужих пацанов.

слушая кассету комбинации, не понимая, какого хрена он вообще слушает эту сраную кассету комбинации, вахит не понимал, почему у него не получается, а у айгуль — да. она ведь пережила то же самое. она ведь тоже растеряла веру в людей. она тоже смотрела волком из белопалатовой тоски. а вахит жадно глотал битую [ но такую живую ] попытку оттолкнуть их с маратом. она позволила марату снова появиться в своей жизни. вахит — валере. слагаемые одни и те же. сумма только разная. может, она просто ждала от колика чего-то такого. может, зима никогда не ждал удара исподтишка от своего друга. может, может, может.

может, на улице никакой дружбы никогда не было.

на улице были трубы. и летний жаркий день. и голубые глаза, смотрящие тем больничным волком. было желание вытащить на улицу, дать продышаться полной грудью вне сочувствующих взглядов, вне удерживающих от опасности рук — будка с поводком собачьим. и такой же жизнью. в жару страшно хотелось купить мороженое. вахит не стал. позже он обязательно накупит айгуль мешок конфет и бутылку лимонада. может, не этим летом. может, пожалеет о своём решении, когда вместо айгуль на пороге квартиры его встретит ментовка.

иногда нужно просто вовремя заявиться в жизнь человека, чтобы ему стало лучше.

может, стоит предложить ему концерт комбинации, кассета с музыкой которых с какой-то неприличной частотой передавалась между ним и айгуль из рук в руки. валерка смотрел искоса, недовольно сжимая челюсть каждый раз, как кусок пластика со знакомым вкладышем внутри появлялся около проигрывателя. зима соглашался на предложение, проигрывая в голове очередную недавнюю ссору с турбо — одну из бесконечной череды других ссор — и примеряя дату на выбитую у кащея командировку. про концерт валере с альбертом он ничего не сказал. только про работу.

может, на улицы и правда никакой дружбы никогда не было. только сидя в плацкартном вагоне бок о бок с айгуль по пути в москву, вахит совсем не зажимался. рядом с ней было спокойно. не как с лампой, к которому вахит больше не мог относиться как к скорлупе. альберт был вместо младшего брата. айгуль... айгуль была

[indent] другом.

тем, которым валера не смог снова стать по сей день. только ближе. чище. а ещё вахит точно знал, что айгуль с ним плохо никогда не поступит. и знал, что тоже ни при каких обстоятельствах этого не сделает. даже наедине в одной _{подвал дохнул сыростью} старенькой квартирки, сдаваемой дочкой недавно умершей старушки. ваха долго смотрел в кукушкино тикающее гнездо.

— бля, стырить по старой памяти, что ли, — валерке подарить. он тоже ку-ку. — чё, хватаем и бежим?

вахит последние несколько лет почти не замечает мира вокруг. туннельным зрением подмечает всё, что хотя бы намекает на опасность, а вот хорошее меркнет, выцветает в сепию. его мир состоит из альберта, валеры и работы. из айгуль и кащея. из иринсергеевны. из юлькиной непоседливости. а что там за пределами маленького мира его мало волнует. да и в мир он возвращается только этой весной, когда понимает, что сидение в четырёх стенах не будет спасать вечно.

бей первым. [indent]
[ урок всплыл в памяти, когда вахита швырнули с улицы в машину и увезли в неизвестном направлении. ]

вахит согласно мычит и подставляет локоть по-джентельменски — айгуль как-то сочетала в себе девушку казанского группировщика [ хоть и бывшего ] и скрипачку [ хоть и бывшую ]. на ресницы падают снежинки, и воздух пахнет холодом на сломе осени и первого зимнего месяца. "белый, белый, белый вечер; белый, белый, белый снег," — вахит тихонько подпевает девичьим многоголосьем. про себя, конечно. и ловит снежные хлопья на язык, мягко толкая айгуль в сторону и смеясь гололёду под ногами.

— давай теперь черкизон излазим, — альбертовы щиколотки, с каждой неделей выглядывающие всё комичней из штанин, всплывают в памяти пунктом в списке покупок. зима всегда был практичным — кто-нибудь ждёт от него гостинцы-магнитики? [ ну, может, наклейки, чё там дети вместо марок коллекционируют? ]

если до концерта вахит ещё кое-как делает вид, будто гёрлз-бэнд тьфу, америкосские словечки — всего лишь его поддержка интересов айгуль, то после — вываливается на улицу с горящими глазами, щеками и душой. смотрит на такую же раскрасневшуюся, счастливую подругу, и знает, что они оба сегодня хотят валять дурака и не помнить о ранах _{не думать о смерти}, пока всё до предела,
[indent] искренне.

вахит тоже отзванивается домой. с тайным желанием, чтобы по ту сторону связи оказался альберт, [ пусть и выдыхает тёпло-горькое: "привет валере передай" ]. он скучает. но так хочется, чтобы эта поездка длилась чуть-чуть подольше.

— мне нужно отъехать. ты не жди. не знаю, во сколько вернусь.

надо возвращаться.
	ему надо вернуться.
	айгуль ждёт.
			этикетка водки стоит перед глазами. обледенелые пальцы впиваются в её стекло.
дворники тикают.
тик-тик.
туда-сюда.
	тик. тик. тик. тик.
ручка дверцы хрустко щёлкает, потом — подъездная дверь.
		бух.
			ступенька. ступенька. ступенька. ступенька.

ключ не с первого раза влезает в замочную скважину.

	вдох. выдох.
		громче всех звуков.
			вдох. выдох.
		поворот.
	поворот.
щёлк.

запах шампуня айгуль за одну короткую поездку впивается в обои. знакомо, обманчиво успокаивающе. вахит захлопывает дверь, и сердце ухает в живот. мальчишеский всхлип эхом летит с последним подъездным сквозняком. куртка марата кажется серой на фоне потерянной синевы на обескровлено-бледном лице. стон застревает в глотке, куда льётся солёный непрекращающийся поток, и колени чувствуют, как встречаются после с бетонным полом _бам бутылка звонко остаётся на тумбочке, отсекающая голос айгуль.

голос не складывается в слова, не прорывается через вдох выдох вдох выдох вдох выдох почему он слышит своё дыхание? почему он не слышит мир?

от отшатывается от мелькания перед глазами, и только с очередным вдохом добирает всё сказанное айгуль, наконец, осознавая, что он в московской снятой квартире. что перед ним та самая айгуль, с которой ему безопаснее, чем с кем-либо ещё в этом мире. единственный человек, который не просто понимает, что произошло с ним в восемьдесят девятом, но пережившая то же, что и он.

она могла бы понять.

тошнота мешается с желанием разрыдаться как в детстве, когда он неудачно слетел с велосипеда, а мама обрабатывала коленки зелёнкой и гладила по тогда ещё не состриженным волосам. когда знаешь, что можешь быть слабым. когда можешь рассказать. но зима стискивает зубы и молчит. и молчит. и молчит. стягивает с себя пропитанную страхом мальчика куртку, хочет стянуть с себя давнюю просьбу о прощении, свой страх, своё разочарование в том, что когда-то казалось "навсегда" и закончилось из-за одного сраного вечера.

куртка кажется такой тяжёлой, когда вахит оставляет её на вешалке.

— всё нормально, — всё не нормально, когда голос трещит и ломается, и пальцы дрожат, и дрожит угасающее чувство обретённой безопасности. водка возвращается в ладонь, сжатая за горлышко будущая розочка, лучше всякого ножа в кармане. — задержался про...

чавкает под ногами пол, и ботинки топчут кашу по прихожей. точно. их надо снять. мыском за пятку. мыском за пятку. носок такой холодный. и мокрый. и

— я вытру, — обещает вахит ботинкам и не глядя тянет бутылку вперёд. — айгуль, унеси, на кухню, ладно?

ванная мерцает кафельно и резко, вахит морщит нос из-за пахучей тряпки. и долго вытирает пол. достаточно долго, чтобы соединить происходящее с органами чувств в полноценную картинку, от которой пержит и жмётся горло.

он не может так больше. просто не может.

— выпей со мной? — просьба в кухню входит быстрее вахита, и он кивает в сторону водки. зима не собирается напаивать подругу и верит, будто приглядит за ней, а не рассыпится в пыль после того, как откроет рот. он не собирался поднимать эту тему в разговорах с айгуль. но у всего есть предел.

слишком много пределов для одного года.

за столом, со старческими рюмками, пережившими российскую империю, худо-бедно нарезанными бутербродами и первым выдохом перед горячим глотком, звучат слова. желудок сжимается в тугой жгут, пока по столу раскладывается сегодняшняя едва не сбывшаяся трагедия.

— на моих глазах чуть не изнасиловали мальчика.

и вместе с ней талым пломбиром, подваловой сыростью, зелёной ладой и не_дружеским дыханием за спиной, втекают в маленькую кухоньку рваные сцены сегодняшней истории. к её концу, к берёзкам, к отделу милиции, вахит не может смотреть на айгуль.

боится, что сломал.
боится, что сломается.