из сна выскребает звук с улицы: чья-то машина надрывается сигнализацией, и в голову врывается пушечный залп. вахит с шумом вдыхает запах кожи со сгиба локтя и жуть как не хочет открывать глаза. тогда мир станет реальным. тогда в него по крупицам начнёт возвращаться ежедневное удушье первых отцовских настоящих оров, сосущее чувство упущенного воспоминания, от которого он как-то неожиданно быстро научился убегать по белой тропе.

стон вырывается после повторного сигнала, по барабанным перепонкам бьющий набатом. каждый звук — как гвоздь в виски, и в темноте закрытых век диван слегка кренится. рывком открываются глаза в попытке удержаться за горизонталь. вертолёт медленно затухает, и вахит находит себя в пространстве. почти у лица чья-то длинноволосая башка пахнет цитрусами и дешёвым пойлом, и ваха косит взглядом по рядку девиц, уснувших прислонившимися к дивану, где он отрубился. наверное, одним из первых. он медленно переползает на колени, осторожно перебирает руками, вставая на четвереньки на мягкой поверхности и качаясь как тростинка на ветру.

всё-то конечности пытаются расползтись.

и мысли тоже. и сам вахит хочет расползтись, и шумно так в ушах. ему требуется сесть на колени и ненадолго остановиться, продышаться, чтобы осознать в шуме льющуюся из-под крана воду в соседней комнате. лёгкое звяканье.

во рту так сухо, что он, наверное, только из-за этого идёт на обещание утоления жажды как ослик за морковкой.

— есть попить чё? — сипло и тошно рвутся слова из смятого горла. парень перед раковиной замирает и бросает на вахита взгляд, скользит по нескладной тонкой фигуре неодобрительно. незнакомый. наверное, не пересеклись в толпе.

— щас дам, — молчит, домывая ложку, ставит в сушилку и тянется за чистой чашкой, чтобы налить. под глотки интересуется: — тебе сколько? только честно, я же вижу, что не восемнадцать.

ваха плечами пожимает, но буравят его настойчивые глаза, ощупывающие так, будто ожидают найти нашивку на футболке с фио и возрастом.

— я не собираюсь тебя сдавать, просто интересно.

— три... — дерёт так, что впору пить прям из-под фильтра. — тринадцать.

— шёл бы ты домой. родители потеряют.

парень возвращается к мойке, вахит — мыслями домой. вряд ли потеряют, скорее, не обрадуются его возвращению. он представляет, как будут въедаться повороты ключа в больную голову, как будут путаться ноги в шнурках кроссовок. и как выйдет папа из своей комнаты. жутко злой, жутко рассерженный. не потому что с сыном могло что-то случиться — потому что недавно впервые вызвали в школу из-за скатывающихся оценок по некоторым предметам и первым прогулам. потому что от одежды воняет дымом и алкоголем, и чем-то едким и сладким, и эти запахи почти не выводятся и прованивают квартиру. потому что ваха проблемный. каким родился, таким и будет теперь до самой смерти. потому что перестал пытаться быть хорошим.

притворяться, будто у него есть шанс на любовь.

— не, потом пойду.

"ваха тарзиманов шлюха пидорская". фаянсовый ободок неудобно впивается в копчик, и нога едва держит тело в пространстве, уткнувшись в стену рядом с красноречивой надписью. он смотрит на неё долго, пристально, по буковке раскраивая смысл. пять буквл раз, пять букв два. пять букв полного имени, и всё приложилось как синус к косинусу, как хуй к носу.

ш л ю х а.
п и д о р.
в а х и т.

разные буквы, а результат один. нога шаркает по пластиковой белой стенке, а плиточные стены разносят звук по пустому помещению. аксиома, не требующая доказательств, жжёт сетчатку и проступает с обратной стороны век. калёным железом оставляет шрамы внутри черепной коробки. ему всегда плевать, что говорят за спиной, кем считают. но оседает внутри пустоты какое-то тошнотное чувство. будто при других обстоятельствах, в другое время всё не закончилось бы надписями на стенах. и избиением за школой.

что так можно было отправиться кормить рыб на морское дно.

пальцы ведут по чёрной краске. гладко впивается текст в стенную белизну, въедается так, что ни одна хлорка не возьмёт. будто всегда была здесь. будто ещё до переезда уже кто-то знал, ждал, помечал штампом вахитово звание. знание, что он правда такой.

и что ему не похуй.

ему страшно.

голова отрывается от колен, когда в плечо ударяется чьё-то предплечье. ваха промаргивается, сидящий на корточках, и видит в зажатых пальцах что-то очень знакомое. опробованное пару раз. и каждый — через силу. он зажимает между пальцами подожжённую сигарету, пока пацан сбоку подкуривает следующую.

если заранее опереться спиной о гаражный металл, то не так страшно. стрёмно, если вырвет [ было ] при старших пацанах, но, наверное, это ожидаемо от двенадцатилетки? и ваха затягивается. осторожно, мягко, не в полную — горячая волна проходит по трахее, вниз, по трубочкам лёгких, и лёгкие расходятся воздухом и дымом, замирают прежде, чем мягко толкнуть облачко обратно изо рта. ровно, красиво, по-взрослому.

он не кашляет.

вахит делает пробные вдох-выдох перед следующей затяжкой, повторяет чуть смелее, когда его не ведёт от никотина, не гнёт к земле силой притяжения и сдавшейся вестибуляркой. в последнее время голова почти не кружилась, да и тошнота начала сдавать свои позиции. но один неверный вдох — и ваха заходился в надсадном кашле, вызывая смех на вписках. там отчего-то косячить и быть мальчиком-развлечением было не так стрёмно, как за гаражами с компанией из школы. пусть и не своей. через год-два ему будет насрать на всех. а пока он волнуется и пытается не ударить в грязь лицом из-за своей подростковой неопытности.

[ даже если он пока, по сути, ребёнок. ]

он что-то говорит между затяжками, и голос — детский, не сломавшийся — смешно меняется дымом. улыбка сама лезет на лицо, потому что он смог. не сдать домашку на первом уроке. прогулять второй. высосать сигарету до самого фильтра.

— ты чё довольный такой? дуй давай отсюда, пиздюк, — наконец-то отлипает от разговора один из старших и мотает головой в сторону школы, где давно закончились все уроки. ваха взвивается на ноги — его всё же чуть ведёт — но рука хватает снизу за локоть и тащит по гаражной стене обратно вниз, на корточки.

— вадь, да чё ты, пусть с нами посидит, — дымным возражением летит сбоку, откуда пришла неожиданная подмога. вадя этот недовольно палит ещё пару секунд и, наконец, отворачивается. пацан этот рядом хлопает себя по карманам, опираясь лопатками о металлический бок гаража, вытаскивает пачку сигарет, прикуривая от своего окурка следующую и тянет раскрытый рядок белых фильтров. — будешь?

— не, — с ещё одной дозы вахита может реально стошнить, и он тычет пальцем в пакетик сухариков, зажатый между ляжек его соседа. — можно?

и лезет в него, заедая пахучее волнение и запоздалый страх выгона. и смольный привкус. и надежду, что от него не будет вонять — будет, папка замечает иногда, как от волос несёт дешёвым никотином и примесью табака. вот бы остаться здесь, у этой стены, медленно жующим химозный хлеб, от которого сводит зубы, пока всё нутро сводит предстоящим разговором со взбешённым родителем. будет страшно, будет вжиматься голова в плечи, и подушка впитает в себя задушенный плач.

но чуточку домой всё же тянет.

теперь он вахита видит.