разговор меняет всё. годами кажется, что над старой бабушкиной квартиркой нависла туча. что темень, которой была покрыта вся их жизнь, с годами стала только гуще. вспышки воспоминаний отравляли каждую бытовую мелочь, случайный звук мог напомнить о подвале и том ужасе, что вахит когда-то испытал. о боли, которую иногда чувствовал так, будто всё случилось только вчера. он пытался. он честно пытался не видеть в валере человека, сделавшего так больно, что вахит порой замирал в пространстве, пока воем вытягивало и сжимало, деформировало и разглаживало, било и вдавливало самое нутро. этому состоянию не было конца. зато конец был у [ желания продолжать ] терпения, истончённого до последней тонкой нити.

они никогда по-настоящему не говорили. и, может, на этот раз просто прошли по краю того самого истончённого терпения. валера перестал понимать, ради чего они стараются. вахит годами просто молча принимал — так надо. у них нет другого выбора. а ведь всё так просто — один соберёт вещи, другой закроет за нимдверь. снова — окончательно — попросят у кости никогда больше не сводить вместе: ни на работе, ни в подобии семьи во время общих застолий. вахит бы не стал препятствовать общению. и альберту предложил бы встречаться на нейтральной территории с валерой. наверное, у них открылось бы так много возможностей, чтобы начать сначала. с другими, с кем не придётся даже дышать с осторожностью. переступать через себя. преодолевать. наверное, так было бы проще. но на этот раз тоска взяла за горло не из-за каких-то старых упущенных возможностей, мечт, которым больше не суждено сбыться. тоска въелась в упускаемое настоящее, которое уйдёт вслед за турбо. навсегда. стало бы вахиту легче? может быть. может, он наконец-то перестал бы напрягаться из-за ночного шороха за спиной. перестал бы ожидать срыва, когда поцелуи из нежных перерастают во что-то более страстное и горячее.  ж д у щ е е. возможно, у него осталась бы роль главы почти семейства, с которой получалось справляться на удивление хорошо. но...

но когда-то вахит смотрел на валеру на дискотеке, и ему спирало горло под бутусовское признание "я так хочу быть с тобой" — тоже хотелось. было страшно, перехватывало дыхание от внезапно данного названия чувству, которое теплилось и трепыхалось в грудной клетке, ждало, предчувствовало, молило о большем. клевало, когда руки валеры касалась девчачья рука — кололо по рёбрам и быстро стучащему сердцу. вахит так хотел и так боялся, что дотянул до необратимых последствий, в которых им на пару приходилось вариться годами. валера старался. вахит тоже старался. но валера перестал понимать — зачем.

зима никогда не признавался, что любит. у него вообще дела шли плохо с этим словом: ни мама, ни альберт, ни кто-либо ещё не слышали прямое признание. а тут само вышепталось. почему они всё ещё пытаются, если ничего не работает? — "потому что я люблю тебя". вахит не стал бы стараться, если бы это было не так. он не вцепился в свою роль любовника только чтобы не стать всеобщей ебучкой или быть найдённым по кускам по весне в загородном лесу. ваха пытается, потому что до сих пор, чувствуя на губах вкус валериных губ, хочет впиться и никогда не отрываться от него. зависнуть в моменте на всю оставшуюся жизнь. зарываться пальцами в непослушные волосы, выдыхать в поцелуй и жадно пить каждый ответный выдох. жаться так крепко, что ближе — только срастись телами в один больной [ педерастия — это  н е н о р м а л ь н о ] организм. просто дальше — до жути страшно.

может, валера и турбо так никогда для него по-настоящему и не сплелись в одного человека. может, у вахита есть внутренний рычаг, случайный сдвиг которого мгновенно убивает в нём способность здраво мыслить и не бояться. он давно знает, что с валерой в полной безопасности, и тот не сделает ничего дурного. никогда. не с ним. если бы зима знал, как выдернуть этот рычаг из себя — давно бы это сделал.

а пока он делает признание.

и всё меняется. той ночью они не спят друг с другом — занимаются любовью. той ночью вахит чувствует себя расслабленным настолько, что толчок в тело не отзывается болью — становится продолжением, сплетением их вместе, в о е д и н о. одно движение — и вахит ошарашенно распахивает глаза от непривычного и до жути [ после всего случившегося между ними ] правильного ощущения. после внутри навязчиво зудит под знакомым трением, вахит выгибает поясницу, впервые хочет умолять не останавливаться, быть быстрее-быстрее-быстрее-быстрее... впервые ему не нужно руки на члене, чтобы протяжно взвыть и кончить. выгнуться струной и рассыпаться по простыни. вахит едва не краснеет от стыда и неожиданности силы ощущений. и смешанно не понимает, перешагнул ли тот рубеж, где ещё можно было считать себя хоть чуточку мужчиной. [ плевать. ]

разговор меняет всё. валера впервые сталкивается с незнакомой реакцией в постели — а получится ли ещё? что на этот раз было иначе? они пробуют не только жить дальше, но и получать обоюдное удовольствие в той сфере жизни, которая когда-то была перечёркнута жирным красным крестом. вахит больше не шарахается, если подойти и обнять сзади, приложившись губами к бритому затылку. вахит больше не впивается в плечи попытками оттолкнуть. срывается иногда, но в геометрической прогрессии падает количество таких срывов. что-то всё же чинится.

лезвие ножа знакомо блестит в свете кухонной лампы, вращаемый в пальцах под внимательным взглядом. зима долго-долго смотрит на него, стоя над мусорным ведром. выбросить. забыть. вынести завтра забитый до отказа мешок с ещё одним призраком прошлого. вещью, которая шла с вахитом через все эти годы, позволяя не сойти с ума, когда казалось, что земля давно ушла из-под ног, а он летит по длинной яме в страну небылиц и абсурда. больше ведь не нужно чертить по коже карту боли. она давно нанесена от предплечий до бёдер белыми рубцовыми линиями — не заблудиться. может, настало время попрощаться, избавиться от костыля — теперь от падения его удерживает рука валеры. пора дать им шанс. вахит складывает лезвие и сжимает в кулаке. в голове кружится без внятного окончания стыдливое: "а вдруг".

"документы можно забирать," — трубка, настоящий сотовый телефон, в руке хрипит и шипит известием через помехи в сети. голос оператора смешивается с мгновенно взвившейся в животе бурей эмоций, таких мощных, аж до паралича. не вытянуть одну — но щёки колет тихим выдохом. наконец. благодарность вырывается сама, без полного её осознания, и он едва-едва запоминает часы работы, когда можно будет подъехать на днях. он до сих пор с трудом верит, и вера эта рассыпается паром о руль в непрогретой машине, особенно видным в ночной темени. заведённый мотор бухтит и заглушает мысли, не давая зацепиться за какую-то одну. надо бы подготовить новость.

хотя что тут готовить? всё просто, всё ясно. всё, наконец-то, по-настоящему кристально ясно. альберт — его. может, не сын, но костя вот и айгуль, и юлю считает за своих дочек. и ваха лампу давно считает за своего. образ взрослого мальчика рушится прямопропорционально текущим годам, проведённым бок о бок в одной семье. пять лет разницы — целая пропасть, пусть альберту и не нравится, что вахит перестал воспринимать его за взрослого. ну какой же взрослый? ещё паспорта нет. вот получит — тогда и поговорят.

улыбку вахит осознаёт как-то запоздало и едва-едва не трогает её пальцами. пощупать на реальность. почувствовать, что в последнее время снова может просто испытать искреннюю радость от каких-то удачных обстоятельств. не стечений — в его жизни просто есть костя с ирой, которые, если надо, за своих и горы свернут, и шеи. хотя ира, конечно, совсем не такая. но хлопотала за документы ничуть не меньше кащея, который разве что помог сократить бюрократические сроки. совершеннолетие всё ближе, и оттого времени побыть официальной семьёй не так много. но... но у альберта теперь будет настоящее подтверждение: для зимы он близкий человек. ведь можно же было оставить всё как есть: чтобы лампа был записан на иру. никто так и не хватился ребёнка, не жевущего с официальным опекуном. да и не до того было в новой стране. в казани, где на смену группировкам пришли и расплодились опг.

вахит хватается за коробку передач, чтобы отправиться домой. улыбка так и не сползает с его губ: цветёт наконец-то наступившей весной после долгих лет мрачной зимы. иронично, что кличку-название самого мёртвого сезона носит вахит, тот, кому пришлось приложить столько сил, чтобы пережить самую ужасную ситуацию в своей жизни. и остаться человеком. и принять того, кто заставил когда-то почувствовать собственное бессилие и собственную грязь. и близких ему людей. может, семья, какую вахит знал до группировки, с началом бабушкиной болезни и прекратила существовать. но разве быть близкими по крови важнее, чем вместе пройти огонь, воду и медные трубы? мама так и не узнаёт, что происходит между вахитом и валерой в далёком тысяча девятьсот восемьдесят девятом. об этом узнают айгуль, альберт, костя — люди, которые должны были отказаться после такого от зимы. не отказались. приняли. встали на его сторону. не осудили его выбор остаться с валерой. и если хоть с одним человеком из них он может чуть больше породниться хотя бы на бумаге — он это сделает.

вахит никогда вслух не произнесёт: "я тебя люблю," — не альберту. это слюни, сопли, розовая фантазия. но сейчас он доедет до дома, поднимется на свой этаж. откроет дверь квартиры. наберёт побольше воздуха в грудь и скажет: "завтра будь готов, мы едем забрать документы на опекунство. вместе." ведь они теперь правда вместе. пускай альберт скоро станет совершеннолетним. но если захочет — пусть живёт с вахой и валерой хоть до старости под одной крышей — полно. и теперь по-настоящему.

ему не спится. айгуль посапывает с кровати, а он пялится в белёный потолок и никак не может сомкнуть глаз. они и без того болтают половину ночи, планы строят на завтра, на возвращение в казань, на будущее, которое обязательно однажды настанет.

только всё никак не настаёт. жизнь идёт своим чередом, альберт исправно сдаёт экзамены и переходит в следующий класс. валера, вроде бы, старается, пытается слезть и не тронуть лишний раз, хотя ваха-то уже успокоился после той поездки в москву. тогда хотелось ударить, накинуться, долго-долго месить руками, ногами, чтобы прочувствовал, как испортил всю жизнь, чтобы понял, что теперь у вахита в голове вечно заезженной пластинкой проигрывается тот чёртов день. и вроде всё снова идёт своим чередом, жизнь продолжается, вахит находит кафе по дороге с работы к дому и иногда вечерами покупает на всех готовый ужин — ему нравится баловать домашних. ему не нравится, что иногда домашнее опускается на плечи покрывалом ужаса, кусок встаёт поперёк горла, а он даже не знает, что на этот раз напомнило и втащило мыслями в подвал. и дни, липкие и больные, тревожные, продолжаются и продолжаются, и нет им конца.

и вахит срывается. на очередной встрече с айгуль — тоже вдруг загруженной и хмурой — спрашивает: "давай махнём на дачу вашу, а? ну их. не пропадут за неделю." и она соглашается. соглашается кащей, соглашается ира, соглашается альберт. валеру ваха не спрашивает — снова сложно, снова хочется огрызаться как полгода назад. дни наполняются запахами травы и яблонями соседей. озёрной гладью, в которой ещё прохладно, но уже можно купаться, если чуть-чуть и потом крепко пеленаться махровым. колодезной водой старожилов, молоком из дома напротив, добавленного в кофе. велосипедом и ветром в лицо. книжкой у огорода. и целой кучей работы: аргументом ранней поездки стала задача прибраться до того, как костя с семьёй поедет отдыхать.

а ночами накрывает. вот как сейчас. вахит поднимается с постеленного дивана, кидает взгляд на спящую айгуль — не разбудить бы — тянется к пачке сигарет с — теперь-то — зажигалкой, старается обуваться тише и не хлопнуть тугой дверью. выходит с крыльца за калитку. под россыпью звёзд вспыхивает огонёк. вахит вдыхает помесь свежего дачного воздуха вперемешку с табачно-никотиновым дымом и поднимает взгляд в серебрящееся ночное небо. снова противной волной ползёт прилипшее к нему внутреннее чувство испорченной жизни. снова хочется сбежать от самого себя — ну куда ж сбежишь? вот они, уехали, за казанью должно бы полегчать. а легчает только днями, если надолго не оставаться наедине со своими мыслями. страна из веток и мха покрывается валериной плесенью даже когда тот остаётся с альбертом дома.

днём вахит обнимает деревья, ночью — себя, за плечи, пока между пальцами тлеет сигарета, и можно прикрыть глаза, задерживая дым в лёгких так, чтобы голова закружилась. она давно уже не кружится — организм привыкает к отраве. вахит привыкает к присутствию валеры настолько, что тащит его в своё счастливое дачное "нигде". завтра они с айгуль снова рванут на речку. может, наконец-то спросят у дяди вити из семнадцатого дома за сколько тот продаст свой самогонный аппарат. может, уйдут прогуляться по кромке леса у края деревни или съездят к полю, чтобы валяться в колкой траве и пялить в облака, а потом — собирать иван-чай и пить берёзовый сок. это будет завтра. а сегодня очередной день, который несмотря ни на что заканчивается ощущением провала.

опущенную ладонь нюхает чей-то мокрый нос, ваха опускает взгляд и смотрит в соседско-собачьи глаза. внезапный соглядатай спящего дачного комплекса виляет хвостом, клонит башку свою лохматую и скулит.

— что, хромой, тоже не спится? — спрашивает вахит у бедового пса с неправильно сросшимися костями на лапе. — тоже думаешь, где так оступился, что теперь всю жизнь мучиться?

пёс не отвечает. ночное небо серебрится россыпью звёзд. вахит тушит сигарету и треплет собаку за ухом прежде, чем шагнуть за калитку обратно в новую попытку уснуть.

— это альберту. передай обязательно. — вахит по привычке заглядывает в протянутую мамой холщовую сумку и кивает, когда в нос ударяют запахи свежевыпеченных беляшей. закормит ребёнка совсем, он и так ко второму месяцу жизни с вахой всё больше теряет уличную дикость. а это само по себе дико, учитывая, насколько неодомашненным чувствует себя сам зима. его жизнь как будто происходит не с ним. не по-настоящему.

— передам. — соглашается он и начинает закрывать за собой дверь. мама не даёт — обнимает, так, не крепко, будто учится жизни, вдруг так разительно отличающейся от лет, проведённых с больной родственницей. она ничего не говорит. вахит и так понимает, что немножко, но подарил ей новый смысл. — ладно, мам, пока. приведу его скоро. или сама заходи, он тебе рад.

ваха спускается по знакомым ступеням в свой старый двор. он помнит мамин потерянный вид, убитый. вид человека, растратившего понимание: а что дальше? [ отзывается. ] куда двигаться, если всё, что составляло ежедневную рутину, вдруг растаяло как снег по весне? бабушка умирала долго. мучительно. даже зима припрягся под конец. дело было, конечно, не только в стоящей у койки смерти — сначала [ в зиме погиб пацан ] унивсам распался. заняться было просто нечем. потом кащей, позвавший работать на себя, предложил помощь. ну и было как-то стыдно слиться, когда только забрезжил свет. жаль, не вытянули. мама, первое время, была похожа на собственную тень. передвигалась по квартире призраком, вахе даже съезжать в бабкину квартиру не хотелось — ну как оставить?

а потом он привёл альберта. сначала к себе, потом, довольно быстро, в гости к матери, потому что нужно было навестить, а тащить продукты одному не хотелось. мама долго не могла поверить, что ваха в самом деле взял уличного ребёнка к себе. он же оболтус, он же последние годы был так не похож на себя [ вахит поглядывал на фотографию на кухне, на свои огромные глаза и мягкие локоны и представлял, какую затрещину даст лампе, если тот решит посмеяться ]. она... оживилась. в первый же день. не совсем отошла, но вахит видел, как на её лице проступает что-то из его детства: какое-то томление, жажда заботы. альберту ведь, по сути, столько же, сколько было вахе, когда заболела бабушка. когда заботу о пожилом человеке пришлось предпочесть собственному ребёнку. может, глубоко внутри ей всё это время было стыдно за упущение. может, она нашла не очень очевидный для себя способ наверстать упущенное.

в следующий раз на столе ребёнка ждал целый пир. ваха хмыкнул, сел с краю и толком не говорил: слушал, как мама атакует расспросами теперь уже альберта напрямую. со скорлупой заранее была проведена серьёзная беседа о том, что не стоит слишком много пиздеть про универсам и уличную жизнь. справился. вахит даже... загордился? но жуя и едва проталкивая в глотку эчпочмаковую мякоть теста, он чувствовал, как скоблит внутри понимание: он просто не создан для этой жизни. нормальной, спокойной, где ребёнок, взятый под крыло, ест на кухне его матери татарскую кухню. всё ещё вкусную. как вахино детство. не создан забирать свои старые вещи, которые ещё вполне может носить и использовать лампа. не создан для жизни, где встреча похожа почти на семейные посиделки, хотя ваха чувствует себя вовсе не так, будто привёл друга. будто собственное дитё показывает. а альберт ему никакое не дитё: пригрел, и хватит. зима просто нашёл себе помощника. как в старые добрые.

вахит не создан для этой жизни, потому что смотря на посветлевшее сытое лицо альберта, видит вовсе не альберта — как собственные ногти впиваются в диван, пытаясь болью перекрыть ощущение больного растяжения, порванности, опущения. слушая мамины расспросы, он слышит голос сзади: между обвинением, злостью и мольбой о прощении. потому что вместо того, чтобы думать, не завалялось ли среди вещей ещё что-нибудь, что может понадобиться для новой совместной жизни с лампой, он всё время прокручивает в голове страхи: выйдет, расскажет. как альберт отвернётся, когда узнает. как всё обязательно пойдёт по пизде. вахит не создан для этой жизни, потому что больше полугода его жизнь лежит там, в подвале, мордой в диван и глотает слёзы унижения. и никак не встанет — сил встать просто нет. он рад, что помог ребёнку. но ему стыдно. иногда альберт что-то передаёт вахиту, и тот буквально видит, как на пальцах лампы остаются следы его собственной грязи. он пачкает всех, кого касается. он оставляет следы, незримые, но ощутимые, своих косяков. у альберта обязательно свой набор посуды. ваха не сосал, но лучше с ним из одной кружки не пить. он запрещает таскать свою одежду — это ведь норма в разваливающемся советском союзе — потому что альберт не отмоется. покупает отдельные предметы личной гигиены, собственное бельё, чтобы стелить чистое, не осквернённое.

видя общение мамы с альбертом, вахит немного [ сильно ] завидует. мама так убивалась по бабушке. это было скорбью человека, бросившего всё на алтарь чужой жизни. но появление лампы — иронией — зажгло в ней что-то угасшее, подарило смысл. она двигается дальше. а вахит так не может — почему? воспоминание о валерином поступке навечно связывает его по рукам и ногам до ожогов от верёвок по коже. бабушкина смерть, на фоне, прошла для него почти что без эмоциональных встрясок. и принятие альберта в его жизнь подарило вахиту новые обязанности [ за них можно цепляться ], но не выдернуло сорняки того дня из головы и еженощных кошмаров.

может, и смысла никакого в жизни вахита нет. может, ему просто осталось связать вместе двух людей, потерявших родных людей по крови, но обретших друг друга.

ну и завал у альберта на столе — чем ближе экзамены, тем меньше у лампы свободного времени. вахит перестаёт ругаться за не помытую посуду и скинутую впопыхах форму. просто собирает рубашки с носками и молча уносит к машинке. сам всё никак не наиграется с ней — а когда-то смотрел, как мать вручную в ванной намыливала его грязные футболки с трусами. потом учила самого полоскать одежду в мыльной пене. теперь-то уж не приходится горбатиться над ванной часами, пока спина не согнётся вопросительным знаком, чтобы остаться в таком положении на весь оставшийся день. вахит раскладывает тетрадки с учебниками по аккуратным кучам, сгребает в сторону исписанные мятые листы. карандаши с ручками отодвигает к краю стола — чтобы ровнёхонько у стены. взгляд цепляется за фигурку, про которую он и думать уже забыл. самому попалась такая — только жёлтая. улыбка топит зимино лицо греющим воспоминанием.

после поездки с айгуль в москву он, переживший эмоциональное потрясение, сорвавшийся на всех, кто только оказывался в ближайшем окружении, ломкий, дикий, постепенно приходит в себя. "семья" не распадается, вопреки его стараниям выдать всю свою боль единой массой. показать, сколько всего копилось с восемьдесят девятого и рвануло в одну зимнюю ночь, маньяком-пощёчиной приведшей в чувство. показавшей, что дело было не только в вахите. что турбо тоже нужно было держать себя в руках. вахит постепенно успокаивается, понимает, что теперь сам всё рушит, не справляясь с новым знанием. постепенно обвинения превратились в качели вины. затем качели перестали раскачиваться с бешеной амплитудой. и всё более-менее устаканилось.

на холодную голову вахит начал думать об ещё одной поездке в москву: только для своих — семьёй. весенние каникулы альберта — целая неделя на то, чтобы показать ребёнку столицу новой российской федерации, в которую тот ни разу не ездил шманать московских студентиков и ребятишек-мажоров. ваха снова договаривается с кащеем — теперь уже за двоих, — бронирует гостиницу [ обязательно отдельные номера ], перебирает в уме, куда сводить лампу — и валерку заодно.

уже по приезде они спонтанно едут в макдональдс. ваха попал как-то на репортаж об огромных очередях в эту американскую новинку. теперь интересно воочию увидеть, ради чего люди столько стояли у входа. то ли дневная экскурсия, то ли просто прогулки с осмотром местных достопримечательностей — кто не приезжал из москвы с фотографией на фоне кремля? — но после долгого гуляния вызов такси заканчивается импульсивным: "давайте до макдональдса".

и вот они сидят за столиком: где-то с краю, вахит с лампой у стенки, широкая спина валеры, будто крепость, отделяет их небольшую компанию от зала. не у выхода, не в гуще людей — как удачно! ваха заранее просит присмотреть в меню заказ и лично топает диктовать его кассиру, чтобы позже притащить на подносе [ до отваливающихся рук ] нехилую такую кучу блюд и красно-жёлтых коробок. просит у милой девушки один хэппи мил — для лампы, — но осекается и мнётся, чтобы добавить к заказу ещё два. ну в самом деле, у них праздник, отдых и каникулы с отпуском, можно себе позволить побыть детьми! и не жалеет, когда все одновременно зарываются носами в поисках игрушек, закидывая в рты картошку фри и запивая её кока-колой через трубочки.

вечером лампа кидает обручи на фигурку рональда макдональда, и вахит пристраивает свою такую же рядом, пока они собираются у ребёнка в номере, чтобы делиться впечатлениями и краем уха слушать телевизор. завтра ещё один московский день. за ним — ещё один. потом — домой. туда, где вахит спустя пару месяцев будет разгребать альбертовые учебные завалы на столе и улыбаться редкому не омрачённому ничем воспоминанию о по-настоящему семейному маленькому путешествию.

вахит уже морально настраивается на замену ключей. сообщает валере, сообщает альберту, собирается искать нормального мастера, а пока заехать за маминым комплектом — как-то же нужно попадать домой. сам себя чихвостит за такую глупость. только чувство свободы дышит в затылок тихими зазывающими голосами. но он ведь выбрал, добровольно нажал на кнопку звонка. это его решение. это его принятие. что вахит научился делать за эти годы, так это брать на себя ответственность — даже если вслух не делится своим выбором ни с кем. если жить по совести — перед собой хотя бы будет не стыдно. тогда, может, удастся однажды закрыть глаза на подваловую неудачу [ перестать называть себя худшими словами ].

потом вахит приходит на работу. на столе — маленькая кучка из вещей, видимо, при очередном звонке выложенных из кармана. он видит какие-то знакомые бумажки, обёртку-фольгу от пачки сигарет, зажигалку. медленно подходит к столу, понимая, что среди вещей сейчас обнаружит вчерашнюю главную пропажу. пальцы задевают шлифованное дерево стола. едут по нему шершавой дорожкой до кучи. и тычутся в холодное металлическое кольцо, на которое крепится сразу несколько ключей. надо закрывать секретарскую каждый раз, а не как получится — ещё вчера бы заметил пропажу. указательным зима подцепляет связку за кольцо и поднимает чуть ниже уровня глаз. вот так. вся вчерашняя свобода в одном забытом домашнем ключе.

так тошно становится. вечером остаться он решил сам. приготовился бегать, решать проблемы, исправлять свою ошибку — в этом он мастер, хотя главная так и остаётся с зимой навечно, — обзванивать конторы и частников. чтобы возвращаться в отвоёванный дом. а оказывается, дом его и не отпускал никуда. дал иллюзию выбора: вернись или можешь всё бросить одним моментом. поманил свободой и наутро дал отрезвляющую пощёчину: нет и не было у тебя никакого выбора. ключи кажутся странно тяжёлыми — безбрелковые, обычная связка, — будто среди них болтается ещё пара десятков невидимых. от схлопнувшегося сердца, от затворницы-веры, от мечт и детства. все они тут, только на каждом ключике по деффекту-насечке. не исправишь, не откроешь запертые двери. и на свободу не рванёшь — от неё ключ вовсе проглочен и утерян. и только призрак его фантомной тяжестью оттягивает руку, соседствуя с другими неведимками.

свобода длится от силы секунд пять. и то оказывается конфетой для ребёнка, которую показывают и жрут на его глазах. садистически. пыточно. вахиту на секунду кажется, что он больше не может получать такие напоминания о сломанной жизни — ему  с л и ш к о м. связка звоном сжимается в кулаке, когда дыхание спирает и выдох утыкается в ком в горле. это жестоко. вчера вахит сделал добровольный выбор остаться. найдённый ключ усмешкой отвечает сегодня: нет, ты навечно привязан к этой жизни, построенной на неудачных решениях.

он бы не ушёл. но сейчас ключ вдруг возвращает в подвал как никогда сильно. там валерины губы сжимались в тонкую линию, и глаза блестели в темноте той лихорадкой, которую турбо обычно направлял в забеги и удары кулаками. драку — да хоть избиение — можно было пережить. они не единожды дрались по всяким мелочам до разбитых губ, фингалов под глазами, ноющих рёбер и практически вывернутых пальцев. они лаялись, кусались друг с другом как дворовые собаки, как драные деревенские кошки в клочья раздирали одежду, ухватываясь, чтобы притянуть для очередной встречи кулака с носом. так выглядела их дружба. так было знакомо и понятно. непонятно было, когда вахита развернуло руками валеры спиной к другу. когда нагнуло, впечатало сильными ладонями намертво в обивку. и держало, пока кожи бёдер касалась прохлада подвального воздуха. когда между ягодиц впервые касались чьи-то чужие руки. незнакомо, интимно, страшно и неизведанно. когда раздвигали, когда без всякой подготовки входило что-то побольше пальцев. и он был таким маленьким, беспомощным.  н е с в о б о д н ы м. без права на побег. без права на выбор.

вахит втягивает носом воздух, глотает вторую порцию ртом — протяжно и напуганно, будто выныривая на поверхность из-под толщи мутно-тиновой воды. на воздух. ему нужно продышаться на открытом пространстве. он сгребает вчерашнюю пропажу со стола в карман и выскакивает из "секретарской", длинными прыжками выбираясь наволю под провожающие его взгляды ребят костяна. похуй. на воздух.

не свободу, но хотя бы её иллюзию.

ты бросаешь взгляд в зеркало и что-то трескается. не на поверхности, а глубоко внутри. может, понимание, что как раньше, уже не будет. может, вера в лучшее. иногда ловишь себя на мысли: мне не суждено прожить долго и счастливо. то ли предчувствие, которое не объяснить самому себе, то ли понимание — ты ведь никогда не был глупым, — что группировщики ходят о тонкому льду. один неосторожный удар, и ты труп. один взмах арматурой, и дальше только в гроб. как раньше уже не будет. не будешь болтать ногами под столом, пока бабушка ставит на стол торт, который непонятно как достала при вечном дефиците товаров-то. не будешь катить на велике по деревне, чтобы потом отдать его валерке — где ж тот свой теперь достанет? не будешь на двоих делить книжку с тремя мушкетёрами [ вам всегда хватало друг друга ], не будешь спокойно смотреть на него.

ты смотришь в глаза в отражении — большие, удивлённые, распахнутые, — кажется, в них так и застыл тот шок, которым выпроводило из дома валеру. ты смотришь на губы — такие же потрескавшиеся, пухловатые. улыбка на лицо не лезет — упрямо скрывает недавно заработанный скол на зубе. в твоей голове впервые селится желание сбрить волосы. доказать себе свою пацанистость. это было ошибкой, это  н е п р а в д а. ведь никогда не думал, будто можно просто наклониться, коснуться, попробовать. мальчики не пробуют друг друга на вкус. ты не успеваешь распробовать  е г о. как жвачка-погоняло? или турбо он только из-за скорости, с которой можно удрать от последствий?

рука в отражении тянется вперёд, до самых губ, но касается холодной зеркальной поверхности. в зазоре между тобой и изображением целое море незаданных вопросов, из которых рвётся один: что делать-то с этой новой жизненной переменной? бабушкины книжки учат рыцарству, романтике, красивым жестам и поступкам. валера удирает некрасиво. он и поступает некрасиво, потому что оставляет после себя выжженные внутренности, по которым проходится волной малыш, снёсший хиросиму к чертям собачьим. внутренняя хиросима оставляет тени на месте прошлой веры в  в а с. в мальчика, который когда-то поклялся защищать, и тебя, который расквасил за это обещание нос. но принял.

как раньше уже не будет. ты не залезешь на дерево — огромный дуб во все пять метров — на пару с валерой, пока дедушка ещё обедает и не зовёт рубить дрова двух оболтусов. ты не отдашь последние копейки из кармана на квас — себе и другу. не будешь дуть на разбитые коленки и зализывать йодированными ватками боевые раны товарища. между вами навсегда встаёт немым вопросом: что это было? потому что ты не знаешь, зачем он это сделал. потому что, судя по его глазам, он тоже понятия не имеет. ты смотришь в зеркало, тянешь руки к шапке своей, чтобы зажать русые волны, от которых пора бы избавиться — пацаны с поэтовыми причёсками не ходят. и страшишься сделать шаг из квартиры. потому что там сборы, пацаны, валера. последствия. ведь... ведь вы оба должны действовать на опережение и сдать друг друга быстрее, чем это сделает второй. ты смотришь в отражение, в свои, пока ещё, честные глаза и понимаешь — не сможешь. не валеру. никогда.

ну вот как так? ни в одном кармане, ни в подкладке завалившимися, ни в куртке, ни в штанах — вахит хлопает себя по бокам, по штанам и никак не может нащупать связку ключей. нет. потерял, что ли? неужто выпали на улице по дороге его привычного маршрута? и где сейчас искать, что делать — на дворе сгущается темень, хрен рассмотришь такой маленький предмет. за дверью тихо-тихо, хотя домашние должны уже вернуться к этому времени. в последние дни на вахита наваливается работа, и он возвращается домой последним. редко, но его теперь даже ожидает ужин, приготовленный руками валеры. раньше такое было только когда турбо косячил. теперь — чтобы просто порадовать. часто радует. иногда — в особо тяжёлые дни — за горло слишком сильно держит тоска, чтобы протолкнуть кусок еды дальше. почувствовать вкус. в последнее время снова накрывает тяжестью весны восемьдесят девятого, снова короткими вспышками встаёт перед глазами истрёпанная диванная ткань. и на ухе призраком былого жарко остаётся след чужого дыхания, забытого в том дне.

вахит тянется к звонку.

вахит зависает вот так, нелепо подняв руку, а потом медленно опускает её, невидящим взглядом впериваяь в обитую утеплителем дверь. между ним и привычной жизнью слой преграды, которую вдруг становится сложно пройти. тяжесть в груди, раньше всегда хранимая и таскаемая мёртвым грузом, в последнее время набирает килограммы и пригвождает к земле. но здесь, стоя за дверью, зима впервые за долгое время чувствует, как плита съезжает, и лёгкие расправляются готовностью  д ы ш а т ь. в голову рвутся образы себя, разворачивающегося на сто восемдесят. сбегающего пружинистым и быстрым шагом вниз, к первому этажу, выбегающему на улицу. мимо машины, мимо знакомых дворов, полных воспоминаний из детства и новой почти семейной жизни. образ себя, мчащегося куда глаза глядят: за их район, за их город, за новую страну, туда, где никогда не происходило ничего плохого. сменить имя, сменить историю, оставить её здесь, прямо на пороге квартиры последним токсичным подарком. той самой не сброшенной на америку атомной бомбой страшилок времён холодной войны.

окунуться в мир, где он больше не будет зимой. бывшим универсамовским, застывшим в состоянии между супером и временным автором, при котором всё окончательно разрушилось. бывшим помощником кости, приложившим руку к веренице могильных плит, на которых между первой и последней датой слишком маленькие расстояния значений. рвущимся то в москву, то на дачу, то в сочи — подальше. никогда не работало, но, может, не работало только потому, что вахит всегда брал с собой в поездки... вахита? зиму. того, у кого жизнь сложилась, но с миллионами отравляющих "но".

сейчас, стоя за дверью, он не зима и не вахит. он просто человек без имени и статуса. без функции и без обязанностей. можно просто развернуться и рвануть. с лестницы — как с горки — вниз гораздо легче. а там, по инерции, долго мчать к той свободе, которой у него не было с самого рождения, ведь рождённый в ссср всегда ограничен преградой — железным зановесом. а сейчас, когда он житель российской федерации, он слишком взрослый, чтобы построить заново планы, в которых будет место мечте, амбициям, росту и прекрасному далёко, мелодии из которого прочно селятся в голове, хотя вахит так ни одну серию и не смог заставить себя пересмотреть. может, его прекрасное далёко существует. просто не здесь. не с этими людьми.

вахит чувствует себя свободным. теперь можно просто развернуться и уйти.

и вахит поднимает руку. и вахит звонит в звонок, слыша, как по ту сторону кто-то торопливо шагает к двери. потому что в квартире альберт. дело не в обязанностях или последующим по пятам за зимой стыде. бросить лампу — теперь тоже самое, что бросить родного ребёнка. вахит не сможет. да и валерку не сможет. что бы между ними ни произошло, они слишком давно стараются, чтобы просто так сдаться. а он не стал бы бороться за что-то, чего не хотел. может, он никогда этого не произносил вслух, но даже худшее, что мог сделать с ним турбо, не заставило зиму разлюбить. замок поворачивается с громким скрежещущим щелчком. надо будет менять теперь.

свобода длится от силы секунд пять.

к концу праздника вахит устаёт. не от толпы, не от людей, не от того, чтобы жить нормальную жизнь через все не могу. он наконец-то чувствует себя совершенно свободным от своей истории, раньше дышавшей в затылок даже в самые счастливые моменты. в руке бокал, в бокале — золотистые искры-звёзды из мечт и веры в лучшее. вахит считает, что шампанское для девчонок, но сегодня пробует счастье на вкус, и в голове селится лёгкий шум, и на губах гуляет несходящая улыбка. и пальцы остаточно колет касаниями к валериной горячей коже. вот бы раствориться в этом дне на всю оставшуюся жизнь.

сегодня айгуль такая красивая: в белом, струящемся и воздушном. рыжие волосы яркой вспышкой мечутся между гостями и подарками будто знамя новой ячейки общества. маратка теряется на её фоне. как бы они втроём ни дружили, вахит знает, что именно марату не простит, если он когда-нибудь обидит айгуль. у зимы с ней так много общего, и если она вырвала у казанской жизни своё право на счастье, то и у вахита есть шанс на удержание своего?

он просит всего один танец, и даже стоя в углу зала помнит, как шершаво ощущается белая ткань под рукой, когда он кружит подругу в танце двух лучших друзей. как голубые глаза вспыхивают искринками из шампанского, когда он впервые позволяет себе признаться в чём-то совершенно сентиментальном и не мужском: она такая красивая сегодня — всегда, — как принцесса, как настоящая невеста с лучшей свадьбой на свете. как человек, у которого отныне и вовеки всё и всегда будет хорошо. что своё она отстрадала. вахит, конечно, сообщает только о том, что от неё глаз не оторвать, но остальное можно прочитать на лице. это не выпускной танец. это передача близкого человека в руки другого. чтобы обязательно берёг. чтобы не допустил, чтобы с айгуль что-то случилось.

вахит уроет, если что-то произойдёт.

взгляд цепляется за альберта. ребёнок сегодня очень разговорчивый и игривый: в каждом конкурсе участник, шумный пацанёнок, прыгающий по стульям в игре, хлопающий шариками и осторожно отпихивающий юльку с пути официантов. даже не стыдно и верится, что лампа войдёт в своё восемнадцатилетие хорошим человеком, а не тем группировщиком, которому дорога одна — в тюрьму. все риски вахит берёт на себя, делит с валерой. а альберт... для альберта совсем другая жизнь уготована. он чистый, он был ребёнком, чью жизнь ещё можно было вернуть в правильное русло и на верный путь. пусть шагает. скоро выпорхнет и будет строить жизнь. и там уж посмотрят, насколько мальчишеская голова растеряла уличные уроки. альберт смеётся вдалеке — вахит смеётся из своего угла. всего один вымоленный бокал шампанского, и всё, главный затейник этого вечера.

рядом ира поправляет сбившуюся скатерть — как вахит в последний новый год пытался стереть с их скатерти пятно. задумчивая и довольная. наконец-то улыбается. наконец-то время разочарований закончено. она что-то говорит косте, и тот согласно кивает. наверное, самая странная метаморфоза — у их кащея. может... во времена универсама пацаны видели в авторе просто автора. не задумывались, что у него есть жизнь помимо их пустых голов и жажды приключений. водки, каких-то мутных дел с черняшкой. что была ира, прмоенянная на криминал. были планы на совместное и горячее, большое. а теперь вот — девчонки, которых он растит. до сих пор. юлька маленькая. да и не сказать, что он совсем уж с концами отпустил айгуль во взрослое дальнее плавание: не ругается на маратку ежесекундно, и на том спасибо.

зимин взгляд не цепляется за гостей, пока не видит вертящуюся башку валеры. кудри смешно прыгают, и тот явно ищет кого-то — его? — пока не находит. они улыбаются друг другу через весь зал. ваха ныряет улыбкой в свой бокал. губы горят не алкоголем — тайными долгими поцелуями на балконе. специально смывались в надежде урвать и своё романтичное и нужное среди этого вечера. им-то на людях не целоваться. приходится жадно глотать интимное и секретное порционно после каждого "горько", выползая на свежий воздух "покурить".

и обязательно закрывая за собой двери, чтобы не дай бог никто не увидел.

вот сейчас свадьба закончится. дальше — брачная ночь. дальше — медовый месяц. дальше — новая жизнь. зима представляет, как они своей семьёй тоже вернутся обратно в его старую бабушкину квартиру. как вернутся к обычной размеренной жизни. отпразднуют день рождения альберта. помогут определиться: что дальше. и... а что и? вахит — только сегодня, только сейчас — смотрит через весь зал на валеру, ловит взгляд ответный и своим вдыхает пузыристые звёзды из бокала в руках. и можно будет сорваться. вдвоём. оставить квартиру альберту, пообещать вернуться через месяц, два, полгода, год. уехать туда, где отменённый пару лет как закон о гомосексуальных отношениях не только на бумаге выкинут из жизни россиян, но и выжжен из сердцец людей вокруг.

где будет свой медовый месяц, где не будет свадьбы, но будет брачная ночь без призраков дыхания в ухо. они будут гулять и держаться за руки. целоваться, прислоняясь к стенам домов в вечерних сумерках и делиться друг с другом мороженым, потому что не западло и вовсе не непрямой поцелуй. они будут спать на одной кровати без нужды быстро перекинуть часть вещей на диван, если кто-то заявится на порог. они не будут вцеловывать звуки стонов, запечатывая их на губах из страха разоблачения. они будут спокойно говорить: "у меня есть любимый человек," — без боязни показать друг на друга. они просто... будут жить. как все. как если бы кто-то из них изначально родился девушкой [ и может, так было бы легче, родись вахит девчонкой ].

пока айгуль приподнимает подол, когда о него чуть не спотыкается кто-то из родственников со стороны жениха, вахиту можно не поправлять и не одёргивать себя от глупых мечт. сегодня праздник. сегодня сказка. сегодня можно.

это происходит резко. как прыжок. как удар, прилёт в фанеру за косяк. а зима косякнул, да ещё и по-крупному.

это зреет давно, но так постепенно, что он не может назвать конкретный день, час, миг, когда посмотрел на валерку, и вдруг понял — влип. понимает только вот сейчас, на сраной дискотеке, под медляк наблюдая со стороны и чувствуя, как сердце уже привычно жмёт, но так непривычно ухает вниз и вызревает там, внизу, диким волнением. так, что сбивается дыхание. будто ваху реально кто-то хорошенько ударил поддых.

поцелуй ничего не значит. случайный, обычный порыв — вообще-то в духе валеры, если бы только поцеловать пацана не было зихером, после которого отшив — самая лёгкая форма наказания. но они тогда едва пришились. ещё не жили пацанским кодексом, так, вливались постепенно в эту жизнь. валера — теперь турбо — шёл туда от отцовских ударов, вахит — следом за лучшим другом.

тогда всё внутри сжалось пружиной, испуганно колотилось сердце в груди и отдавало в уши. вахит не был влюблён, но и не почувствовал отвращения. а должен был. да и валерка, кажется, не смотрел на него как должен смотреть на девчонок. проще было сделать вид, будто ничего не произошло. зима сделал. турбо тоже.

а потом взгляд сам стал задерживаться на лице друга. украдкой, тайком. хотелось поправить прядку волос, падающую на лоб как-то лишне и трогательно. хотелось дёрнуть за задравшийся свитер. хотелось тайком подкинуть конфету в карман. просто, чтобы валере было приятно. чтобы улыбнулся. чтобы знал, что добро вот, рядом, возможное даже в казани, даже среди группировщиков. не только в прощённом опоздании за сборы или делёжкой сигарет.

вахит, блять, сигареты изо рта не выпускает, а с валеркой бы поделился последней.

это длится так долго, что даже удивительно осознать это вот так, посреди дискотеки, пока ещё доигрывает медляк, и парочки кружатся рядом. вахе с девочками не хочется. самое стрёмное, что ваха сам хочет на месте девочки. потому что валерка. валерка бы на эту роль не согласился, а ваха — только из-за него — да. хоть отдать контроль в танце, хоть... да хоть что. вон, целовать так, как целуют девочек. обнимать так, как обнимаются с девчонками.

зиме на секунду кажется, что выпитое тайком от суперов пиво сейчас выльется прямо на танцпол. и он отступает подальше, к колоннам, чтобы не привлекать к себе внимания, пока в глубинах мозга всё сходится воедино: каждый момент сбившегося дыхания, потому что валера вдруг улыбнулся; каждое покалывание кожи от простого пожатия рук. собственное смущение, не свойственное в обычной жизни.

вон, как летом, когда валерка, посмотрев на потуги вахита в домашние деревенские дела, отобрал у него молоток и сам вбил колышек в изгородь. и вахе так захотелось потереть себе хорошенько лицо, чтобы только стереть с него совершенно идиотское выражение. и чтобы уши перестали так гореть.

почему-то приятнее всего, когда валерка обращает на него внимание и помогает. и самому хочется вот так... в мелочах. не орать на каждом углу, какой турбо "друг" охуенный.

а тихо подсобить. чтобы было легче. чтобы в казанском мире было не так одиноко.

понятно, почему вахе иногда страшно, что кто-то зайдёт и расскажет, что их валерку убили. потому что в группировках это не редкость. потому что они сами выбрали эту опасную жизнь. потому что это самый верный сценарий. понятно — зима любого универсамовского променяет на живого турбо. потому что...

блять, потому что он влюбился в друга. в своего пацана. в универсамовского. в валеру туркина, с которым с детского сада, через школу и до моталки. не "с". "за". он всегда шёл за валерой, боясь, что его — чушпана — турбо оставит в той жизни, с которой нельзя иметь ничего общего, если ты состоишь в группировке.

зима за турбо в огонь и воду.

вахит за валерой в любое пекло. может, поцелуй тогда ничего не значил.

теперь-то сама жизнь валеры значит всё.

вахит никогда ему этого не расскажет. не заразит этой болезнью, за которую не только казань, но весь советский союз их уничтожит. так зачем тянуть того, чья жизнь дороже всего на свете?

он всегда был просто наблюдателем. просто теперь знает, что наблюдать будет больно. потому что за валерой наблюдает так много девчачьих глаз, зеркалящих всё то, что в в вахите тщательно скрыто.

будет больно.

[ когда валера поступит с ним плохо. ]

вахит вливает в себя столько растворимого кофе, что скоро будет состоять из него на девяносто процентов. как-то он ухватывает в магазине турку, потом — настоящий кофе. учится перемалывать крупные зёрна в мелкий порошок и заваривать по всем правилам. это становится утренним ритуалом, особенно, когда на работе разгружаются завалы, и он может потратить время на себя, не торопясь в свою "секретарскую" до первых звонков, потому что их количество снова становится адекватным. выпроваживая валеру — хорошо, что кащей припряг его кататься по городу, а не куковать в соседнем помещении — с альбертом, он мечтает об этой самой первой чашке кофе с нормальным вкусом и эффектом постепенного пробуждения. а наливая в чашку свежезаваренную жидкость, он делает это так медленно, что сам переваливается через рутину в какое-то тягучее состояние. в нём мысли текут одна в другую, тянутся и тянутся мысленной жвачкой. на самом деле, вахит не очень-то и любит, когда работы становится меньше. потому что тогда у него появляется время думать. а думать — это всегда болезненнный и жутко неприятный процесс. на этот раз он до последнего остаётся полуосмысленным, просто вдруг липнет желудок к рёбрам, жмётся сильно-сильно, и сердце заходится в бешеном ритме. и резко обрушивается. зима льёт кофе, а в него заливается литрами ужас. внезапный, неостановимый, и турка в руке вздрагивает, едва не заходя струёй за края чашки. дыхание резко спирает.

что он делает со своей жизнью? как так? почему он в бабушкиной квартире заваривает чёртов кофе? разве так выглядела его жизнь в тех давних мечтах, когда он представлял себя взрослым? разве видел её дорогой дом-работа-дом, разве представлял, что будет жить в пацаном, делить постель и бояться любых поползновений в свою сторону? разве представлял, что в соседней комнате вместо заливающегося криком младенца будет взрослый лоб на пять лет младше самого вахита? что будет общаться с ментовкой, с той, кого сам когда-то назвал бы вафлёршей? [ никогда, вахит никогда так не думал об айгуль, даже до того, как его самого разложил по дивану валера. ] торговля хмурым, беготня за учебниками под новый учебный год, бессонные ночи и бесконечная ненависть к самому себе. так он хотел, чтобы сложилась его жизнь?

тот мальчик был мечтателем: будущим поэтом, моряком, космонавтом, блять, а не группировщиком без нормального будущего. деньги не решают ничего — вахиту не становится легче на душе, когда на кухню встаёт стиральная машина. огромная глыба стыда и похеренности не сдвигается, сколько ни цепляй её метафорическим троссом к новой машине в попытках выкорчевать из себя. внутренние тучи не рассеиваются восходовым дачным солнцем. мальчик-поэт не рифмует строки, будущий моряк не уходит в дальнее плавание с повязкой на глазу. внутренний космонавт больше не видит звёзд.

кофе расплёскивается по столу, и вахит чертыхается, отшатываясь от стола. кофе больше не хочется. на работу — не поэтовую — тоже.