не будет пусть никто из нас голодным,
и пусть никто не будет слишком сыт:
один от голода бывает злобным,
другой нам зло от сытости творит.
г о л о д
Не жажда. Не желание просто притупить собственные инстинкты. Самый настоящий голод, жадный и безудержный.

Такого Мария не испытывала с того момента, когда очнулась в агонии и полном непонимании происходящего. Новообретённые клыки резали ей её собственный язык, а в ушах гудело от обилия звуков; все внутренности сводило от желания впиться кому-нибудь в ярмную вену и прикончить. Той ночью Бенито позволил ей вырезать дюжину — и на тот момент ей оказалось достаточно, чтобы хоть немного утолить этот дикий звериный голод, начать мыслить трезво. Для новорождённого этого было нормально. Для опытного вампира, прожившего ни одно десятилетие, жажда такой силы была скорее парадоксом, чем нормой. Сейчас Мария могла выпить целый город и ей всё равно было бы мало. И плевать, что пару часов назад она уже высушила двух взрослых мужчин. Обычно этого было достаточно, чтобы прожить ближайшую неделю, не слишком беспокоясь об охоте.

На это и был расчёт. Она выбрала их спонтанно, из числа тех, кого всё равно не жаль. Мужчины транзитом перегоняли через Билокси фуру с топливом, жили свою лучшую версию жизни и не подозревали, что ночь станет последней. Мария убила их просто потому, что жажда начала давать о себе знать. Всё ещё не дикий голод, а скорее покалывание в желудке. Их кровь ни в какое сравнение не шла с тем, что мария почувствовала сейчас. Они пахли жизнью, но жизнью хреновой — пропитанной дешёвым алкоголем, жирными бургерами из придорожных закусочных и горьким куревом. Они не были вкусными, но они были тёплыми. И их должно было быть достаточно.

Но нет. Достаточно оказалось одного вдоха, чтобы осознать степень собственного голода. Не жажды. Голода.

Это хуже, чем уловить аромат стейка после долгих лет существования на постных крупах. Хуже, чем после нескольких лет жажды ощутить на губах лишь каплю  ледяной воды. Хуже, чем смотреть кулинарное шоу, оставшись без ужина. Мария уловила запах задолго до того, как увидела лицо человека, которому этот запах принадлежал — сначала она почувствовала запах, потом услышала шум крови в чужих жилах. Такой шум слышишь, когда подносишь ракушку к уху — он тебя чарует, заставляет замереть на месте. И ты замираешь, полностью концентрируясь на этом звуке, на своих ощущениях.

Она сначала почувствовала свою жертву, только потом увидела. Если бы не обоняние, Мария бы никогда не обратила на девчонку внимание. Одинокая в полумраке улиц, бесконечно несчастная и жалкая — такие не притягивают взгляд. В городках, подобных этому, вообще никто никогда взгляд не притягивал, но Марии нужно было где-то задержаться, и она ходила. От автостоянки, на обочине которой осталось два обескровленных тела, она перемещалась без особой цели. Цель нашла её сама.
е щ ё
Почувствовать ещё. Никто не пах так для неё. Это не шло ни в какое сравнение — от этого голова шла кругом.

Ей захотелось подойти ближе сразу же, как только она поняла, кто источник этого запаха. Настолько близко, чтобы ничья чужая вонь не перебивала. И Мария двинулась следом, не отдавая себе отчёта в том, что делает. На улицах они были не одни. Из ближайшего бара на тротуар как раз вывалились трое подвыпивших молодых людей. На другой стороне улицы гуляла женщина со стареющим пуделем. Все они тоже пахли, у всех них в венах тоже кипела кровь, но всё это меркло на фоне тонкой одинокой фигурки.

Мария прибавила шаг и впервые поймала себя на том, что не хочет оставаться в тени. Что хочет оказаться замеченной. Это люди считают, что запуганный скот хуже на вкус; что мясо становится жёстче, а вкус горче. Они потому и стараются забивать животных так, чтобы звери не успели понять своей участи. И это, надо сказать, большая глупость, потому что нет ничего лучше, чем ощущать, как страх подогревает чужую кровь, раскрывая новые ноты аромата.

Поэтому — шаг в шаг. Сокращая дистанцию с каждым из шагов, чтобы звук каблуков набатом стучал по влажному после дождя асфальту, отсчитывая секунды до чьей-то сладкой смерти. И вот уже за спиной остаётся и подвыпившая компания, и звуки тяжёлой музыки, приглушённой не менее тяжёлой дверью бара. Как она вообще обратила внимание на музыку, если слушала лишь биение чужого сердца? Тук-тук-тук. В унисон с шагами.

Мария чувствует, как её пригласили к столу, но вместо аперитива здесь возможность вдоволь насладиться чужим ужасом. Даже страх этой девчонки должен был оказаться в тысячу раз ярче, чем любой другой, чужой. Осталось лишь дождаться, пока та заметит — и позволит своему сердцу сорваться в последний бешеный ритм.